Единый реферат-центр

Главная » Рефераты » Текст работы « ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ»


ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ

КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЙ СМЫСЛ” КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ЕДИНИЦА ТЕОРИИ МКК. О понятии “культурно-специфического смысла”.  

Дисциплина: Литература
Вид работы: диссертация
Язык: русский
Дата добавления: 4.04.2014
Размер файла: 0 Kb
Просмотров: 3868
Загрузок: 11

Все приложения, графические материалы, формулы, таблицы и рисунки работы на тему: ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ (предмет: Литература) находятся в архиве, который можно скачать с нашего сайта.

Текст работыСкачать файл







Хочу скачать данную работу! Нажмите на слово скачать
Чтобы скачать работу бесплатно нужно вступить в нашу группу ВКонтакте. Просто кликните по кнопке ниже. Кстати, в нашей группе мы бесплатно помогаем с написанием учебных работ.

Через несколько секунд после проверки подписки появится ссылка на продолжение загрузки работы.
Сколько стоит заказать работу? Бесплатная оценка
Повысить оригинальность данной работы. Обход Антиплагиата.
Сделать работу самостоятельно с помощью "РЕФ-Мастера" ©
Узнать подробней о Реф-Мастере
РЕФ-Мастер - уникальная программа для самостоятельного написания рефератов, курсовых, контрольных и дипломных работ. При помощи РЕФ-Мастера можно легко и быстро сделать оригинальный реферат, контрольную или курсовую на базе готовой работы - ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ.
Основные инструменты, используемые профессиональными рефератными агентствами, теперь в распоряжении пользователей реф.рф абсолютно бесплатно!
Как правильно написать введение?
Подробней о нашей инструкции по введению
Секреты идеального введения курсовой работы (а также реферата и диплома) от профессиональных авторов крупнейших рефератных агентств России. Узнайте, как правильно сформулировать актуальность темы работы, определить цели и задачи, указать предмет, объект и методы исследования, а также теоретическую, нормативно-правовую и практическую базу Вашей работы.
Как правильно написать заключение?
Подробней о нашей инструкции по заключению
Секреты идеального заключения дипломной и курсовой работы от профессиональных авторов крупнейших рефератных агентств России. Узнайте, как правильно сформулировать выводы о проделанной работы и составить рекомендации по совершенствованию изучаемого вопроса.
Всё об оформлении списка литературы по ГОСТу Как оформить список литературы по ГОСТу?
Рекомендуем
Учебники по дисциплине: Литература


Краткое описание документа: ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ диссертация по дисциплине Литература. Понятие, сущность и виды, 2017.

Как скачать? | + Увеличить шрифт | - Уменьшить шрифт



Реферат.




ГЛАВА 3. ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ

3.1. “КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЙ СМЫСЛ” КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ЕДИНИЦА ТЕОРИИ МКК

3.1.1. Некоторые подходы к проблеме исследовательской единицы теории МКК
Очерчивая общие основания теории МКК, мы неоднократно упоминали о том, что всякая серьезная теория должна обладать собственным, более или менее единым концептуально-терминологическим инструментарием (аппаратом, понятийной системой, сеткой и т.д.). “Единый” следует понимать в том смысле, что элементы этого инструментария, во-первых, должны покрывать бóльшую часть предмета изучения, а во-вторых, быть согласованы друг с другом (в частности, выводиться из одних и тех же общих посылок). Нынешнее же состояние теории МКК, как уже отмечалось, вряд ли соответствует этим требованиям.
Попытки как-либо систематизировать исследовательский аппарат теории МКК можно разделить на два типа: те, в которых вообще невозможно отыскать какую-либо основу классификации, и те, в которых определенные элементы системности все же присутствуют.
Примером первых может послужить категоризация Р.В. Брислина и его соавторов, включающая в себя следующие параметры:
(А) Интенсивные человеческие чувства
(1) Беспокойство, (2) Обманутые ожидания, (3) Принадлежность, (4)  Неопределенность, (5) Столкновение с чьими-либо предрассудками;
(Б) Сферы знания
(6) Труд, (7) Время и Пространство, (8) Язык, (9) Роли, (10) Важность группы и важность индивидуума, (11) Ритуалы и суеверия, (12) Иерархии: класс и статус, (13) Ценности;
(В) Основы культурных различий
(14) Категоризация, (15) Дифференциация, (16) Разграничение “своей” и “чужой” группы, (17) Стили обучения, (18) Атрибуция (BRISLIN ET AL. 1988: 39-42).
Второй тип можно проиллюстрировать сразу несколькими попытками классификации, представив их в виде следующей таблицы:
 
Признаки критической социальной интеракции
(ARGYLE 1982)  Переменные для исследования межкультурных деловых переговоров и коммуникации
(MERK 1995: 110) Структурные признаки культур (MALETZKE 1996: 42) Критерии для анализа коммуникативных процессов
(MÜLLER 2000)
1. Язык
2. Неязыковые формы коммуникации
3. Правила социального поведения и область межперсональных и межгрупповых отношений
4. Социальные отношения
5. Мотивы и мотивация
6. Ценностные концепты и идеологии  1. Иерархия /распределение власти
2. Отношение ко времени
3. Поведение в пространстве (проксемика) и нонвербальная коммуникация
4. Материальные аспекты/подарки
5. Язык  1. Национальный характер, базовая личность
2. Восприятие
3. Переживание времени
4. Переживание пространства
5. Мышление
6. Невербальная коммуникация
7. Ценностные ориентации
8. Образцы поведения: обычаи, нормы, роли
9. Социальные группировки и отношения 1. Социальные значения/лексикон
2. Речевые действия/отрезки речевых действий
3. Конвенции дискурсивных процессов
4. Темы
5. Прямота/ косвенность
6. Регистры
7. Паравербальные факторы
8. Невербальные факторы
9. Культурно-специфические ценности/установки
10. Культурно-специфические действия и фрагменты действий
 
В этой таблице обращает на себя внимание то, что даже, в принципе, аналогичные структурные элементы обобщаются под совершенно разными названиями (интеракция – коммуникация – культура). С этим еще можно согласиться, учитывая логические отношения включения и смежности, которые связывают указанные категории: в МКК контактируют разные культуры, а коммуникация представляет собой одну из форм социальной интеракции. Гораздо труднее понять, почему были отобраны именно эти элементы, а также то, что их объединяет.
Как явствует из вышеизложенного, определенная систематизация категориального аппарата теории МКК достигается разграничением предметной области “межкультурная коммуникация” и разработкой модели акта МКК. Составляющие этой модели – коммуникативные факторы – обладают немалым “организующим” потенциалом сами по себе, однако, не в состоянии претендовать на роль основной исследовательской единицы теории МКК, являясь компонентами и обычной, интракультурной коммуникации. Кроме того, уровень отдельных коммуникативных факторов, несомненно, является слишком абстрагированным для описания реальных особенностей МКК.
Ситуация еще более осложняется, если вспомнить о том, что предметная область интеркультуралистики не ограничивается межкультурной коммуникацией, интеракцией или деятельностью, а включает в себя и такие разновидности, как национально-культурная когниция и вторичная МКК, для которых уровень коммуникативных факторов практически не является релевантным.
Задача, следовательно, состоит в том, чтобы отыскать такую базовую исследовательскую единицу, которая охватывала бы все многообразие культурно-специфических особенностей, проявляющихся в реальной МКК, и могла также найти применение в других направлениях интеркультуралистики.
Прежде чем перейти к изложению собственной точки зрения на эту проблему, рассмотрим некоторые подходы к ее решению, представленные в теории МКК и в интеркультуралистике в целом.
Одной из наиболее принципиальных в этом направлении представляется попытка Э. Оксаар, предложившей на роль базовой единицы коммуникации т.н. культуремы , причем, истолковывая их в основном поведенчески – как бихевиоремы – которые, в свою очередь, могут быть “вербальными, параязыковыми, нонвербальными и экстравербальными” и выражаться, например, в том,
“... что некто здоровается, выражает благодарность, проявляет или не проявляет свои эмоции, придерживается тематических табу, должен хранить молчание или нет...” (OKSAAR 1991: 17).
Этот подход страдает обычными недостатками бихевиоризма, в частности, трудностями при дифференциации понятий “деятельность” и “поведение”. Неясным остается также, почему вся культура должна быть сужена до “поведения”. Кроме того, поскольку “поведение” представляет собой процесс, при помощи этой категории нелегко охватить такие, в принципе, статичные вещи, как знания, вера, значение, искусство и т.д. При этом самый весомый недостаток термина “культурема” видится в том, что он с самого начала обоснован “монистично” , т.е. не учитывает контрастивно-культурологическую подоплеку феномена МКК.
Бихевиористской в конечном счете оказывается и одна из наиболее интересных концепций последнего времени – концепция т.н. культурных стандартов, принадлежащая А. Томасу. Сам автор обобщает ее следующим образом:
“Центральные признаки культурно-специфической системы можно определить как ‘культурные стандарты’. Под культурными стандартами понимаются все виды восприятия, мышления, оценки и деятельности, которые большинством членов определенной культуры для себя лично и для других рассматриваются как сами собой разумеющиеся, типичные и обязательные. Чужое и собственное поведение  оценивается и регулируется на основе этих культурных стандартов. Центральными культурными стандартами следует считать те стандарты, которые проявляются в самых разных ситуациях и регулируют широкие сферы восприятия, мышления, оценки и деятельности и особенно значимы для управления процессами межличностного восприятия, оценки и деятельности. Культурные стандарты структурированы иерархически и связаны друг с другом. Они могут быть выделены на различных уровнях абстракции – от общих ценностей до весьма специфических обязательных норм поведения” (THOMAS 1996: 112).
 индивидуализм и ориентацию на результат (THOMAS, HAGEMANN 1996: 183). Как видим, культурные стандарты весьма напоминают “измерения” Г. Хофстеде . По поводу самого термина можно сказать, что его выбор обусловлен, вероятно, перечисленными в вышеприведенной цитате признаками “... само собой разумеющиеся, типичные и обязательные...”. Так или иначе, понятие “стандарт” представляется чрезмерно категоричным для явлений культуры, потому что, как было показано ранее, вполне достаточными для этого статуса чаще всего оказываются параметры “относительно распространенное” и “относительно известное”. Кроме того, ориентация на центральные стандарты снижает эвристический потенциал этого понятия с точки зрения изучения и описания частных, конкретных проявлений культуры. Следует также отметить, что бихевиористская основа усложняет его применение для исследования культурной специфики текстов и языковых явлений в целом. Весьма важным недостатком категории “культурный стандарт” является также и присущий ей, как и “культуреме” Э. Оксаар, “монизм”.О конкретном наполнении этой категории можно судить по другой работе А. Томаса, где он (в качестве одного из соавторов) относит к культурным стандартам регулирование межличностной дистанции, толерантность к неопределенности, иерархическую ориентацию, тенденцию к “сохранению лица”, коллективизм 
Еще одной категорией достаточно высокого уровня абстракции, способной претендовать на роль базовой единицы МКК, является термин культурный символ, предложенный И.К. Швердтфегер с опорой на философскую концепцию Э. Кассирера. Насколько можно судить по объяснениям и иллюстрациям автора, она истолковывает эту единицу довольно широко. Так, к “культурным символам”, на ее взгляд, относятся:
“Образы видения пространства, времени и территориальности, частной и общественной жизни, работы и болезни, траура, вежливости, света, цвета, извлечения научного знания, дружбы, зла, молчания и многого другого. Интересно, однако, то, что эти культурные символы известны во всех культурах. Они получают в каждой культуре специфическое, фиксированное значение, передающееся в процессе социализации...” (SCHWERDTFEGER 1991: 241).
 бихевиорема Э. Оксаар, но и в этом случае ее понимание “значения” противоречит устоявшейся лингвистической традиции.Из приведенной цитаты вытекает, что “культурные символы” представляют собой своего рода культурные универсалии, в связи с чем эта категория плохо подходит для контрастивно-культурологических исследований. Она вряд ли найдет широкое применение также и потому, что понятие “символ” уже задействовано в лингвистике и семиотике как общий термин для знака (или одной из разновидностей знаков), что упоминает и сама И.К. Швердтфегер. В паре культурный символ – значение просматриваются определенные эмически-этические параллели с оппозицией культурема 
Отклоняющимся от этой традиции является и употребление термина “значение” у А. Эртельт-Фит, в сопоставительно-культурологической  работе которой (ERTELT-VIETH 1990) он даже играет роль основного инструмента анализа. Обращает на себя внимание, однако, непоследовательное употребление этого термина: под “значением” понимается то обычная лексическая семантика, то интерпретация неязыковой ситуации/действия, то значение некоторого семиотического или семиотически переосмысленного элемента (как, например, джинсовой одежды – см. (ERTELT-VIETH 1990: 152-153)). При этом “значение” не является у А. Эртельт-Фит единицей высшего таксономического (родового) уровня: в этой роли у нее выступает т.н. “лакуна” (категория, о которой речь еще будет ниже). Проблема контрастивности решается этим автором путем добавления соответствующих атрибутов – в необходимых случаях она говорит о “немецком” или “русском” значении.
В то же время в интеркультуралистике существует концепция, в которой категория “значения” занимает безусловно центральное место, а именно, уже упоминавшееся “лингвострановедение” Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова. Напомним, что это, по сути, лингводидактическое направление, разработанное в семидесятых-восьмидесятых годах первоначально для нужд преподавания русского языка как иностранного, поставило перед собой задачу знакомить обучающихся с национально-культурными особенностями страны изучаемого языка непосредственно на занятиях по этому языку. Учитывая, что при обучении иностранному языку оперируют в основном грамматическими структурами, словами и выражениями (словосочетаниями, фразеологизмами и т.д.) естественной оказалась идея “упаковать” страноведческую информацию в эти единицы (или, точнее говоря, представить ее “упакованной” в них). Главным носителем и источником страноведческой информации Е.М. Верещагин и В.Г. Костомаров считают слово или, точнее говоря, словарное значение. Эта гипотеза потребовала разработки специальной семасиологической теории, которую ее авторы назвали “лингвострановедческой” (“континической”) теорией слова. Ее ядро составляет положение о том, что слово является “вместилищем” знаний о неязыковой действительности (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1980: 192).
Второй важный элемент этой концепции – разложение значения слова на две составных части: лексическое понятие, с одной стороны, и лексический фон – с другой. “Лексическое понятие” состоит из признаков (т.н. “семантических долей”), “... обеспечивающих узнавание и именование соответствующего предмета или явления” (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1980: 178). Например,
“... семантическими долями понятия ‘книга’ являются: 1) произведение (стало быть, продукт человеческой деятельности, а не природное явление) 2) печати в виде 3) бумажных листов 4) с печатным текстом (иначе получился бы альбом для рисования) 5) в переплете” (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1983: 55).
Лексическое понятие может быть межъязыковым (как в случае понятий книга – book – Buch) или специфически языковым – тогда мы имеем дело с т.н. безэквивалентной лексикой (вроде совет, колхоз, большевик и т.д.), которая, однако, встречается относительно редко .
“Лексический фон”, в свою очередь, включает в себя, по мнению Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова, все непонятийные “семантические доли”, относящиеся к слову (и представляет собой поэтому основное “вместилище” страноведческих знаний). В случае книги это будут, например, сведения о том,
“... как издается книга, и где ее можно купить или взять почитать, и как она выглядит, и для чего и когда употребляется, и где хранится, и кем пишется, и кто издал первую русскую книгу и т.д.” (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1983: 55).
При межъязыковом сопоставлении различия в лексическом фоне коррелирующих слов устанавливаются гораздо чаще: по данным Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова, т.н. “фоновая лексика” составляет примерно половину всего словарного состава (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1983: 65).
С точки зрения поиска подходящей исследовательской единицы для интеркультуралистики разработка “лингвострановедческой теории слова” означала несомненный шаг вперед. Здесь, безусловно, имелась исходная величина, а именно, “значение”, что позволило использовать обширный и глубоко проработанный аппарат семасиологии для целей исследования и преподавания. Вопрос контрастивности относительно легко снимался введением термина “национально-культурная семантика”; стало возможным говорить о национально-культурной семантике практически всех “содержательных” единиц языка – слова, предложения, текста, что в свою очередь дало возможность охватить значительную часть страноведчески маркированных (национально-культурных) феноменов (в том числе – благодаря категории “фоновой лексики” – и феноменов частично специфических) и т.д.
Тем не менее, лингвострановедение в целом и “лингвострановедческая теория слова” в частности подверглась серьезной критике, которая обусловливалась отдельными внутренними противоречиями этой концепции. Одно из таких противоречий подметил Г. Хельбиг:
“По меньшей мере парадоксальной выглядит ситуация, когда экстралингвистические сведения, которые следует сообщать на занятиях по иностранному языку, как нарочно, представляются в виде лингвистических” (HELBIG 1981: 70).
 энциклопедическое знание (знание о мире) и т.д. широкое понятие, языковое знание  понятие (идея), узкое понятие Еще более резкой критике подверг эту концепцию А.Н. Крюков, который обнаружил в аргументации авторов прямую тавтологию типа “знания суть хранилище знаний” , а также ее фундаментальный недостаток – неразличение уровней вербального и невербального сознания (КРЮКОВ 1988: 24-25). Можно сказать, мы имеем здесь дело с “новым изданием” старого спора о соотношении категорий значение 
Подробное рассмотрение этой проблематики увело бы нас слишком далеко от темы данного раздела, но и на основе уже сказанного мы вправе сделать вывод, что односторонняя привязка к категории значения значительно снижает эвристический потенциал искомой исследовательской единицы в связи с рядом  субстанциональных свойств, присущих языковому Коду:
• языковой Код является принципиально ограниченным по сравнению с неограниченным многообразием мира вещей и идей;
• в связи с этим Код не может не обобщать, т.е. его единицы (по крайней мере, большая их часть) должны обозначать целые классы сущностей;
• по той же причине в Код не входят имена, обозначающие индивидуальные, уникальные объекты (= имена собственные);
• указанное первым противоречие преодолевается не только путем генерализации (обобщения), но и т.н. “асимметрией языкового знака”, т.е. способностью языковой формы связывать несколько значений, и наоборот, возможностью выражения одного и того же неязыкового содержания несколькими языковыми формами .
Проиллюстрировать последнюю закономерность применительно к интересующей нас тематике можно на примере лексемы перестройка. До конца 80-х годов это было совершенно обычное слово (ни его “лексическое понятие”, ни “лексический фон” не имели никакой страноведческой окраски), и, тем не менее, с указанного времени оно приобрело культурно-специфические значение “реформы” и, более того, стало ключевым словом эпохи. Схожую судьбу в бывшей ГДР испытало слово Wende (“поворот”).
В определенном контексте национально-культурную семантику способны получать даже местоимения, как показывает нижеследующее стихотворение Р.О. Вимера:
Неопределенные числительные
все знали
многие знали
некоторые знали
кое-кто знал
мало кто знал
никто не знал (цит. по: (NEUNER 1988: 27)).
Как отмечает Г. Нойнер, это стихотворение – по крайней мере, для представителей его (послевоенного) поколения – однозначно соотносится со временем нацизма и с преступлениями, которые тогда были совершены (преследования евреев). Возвращаясь к “лингвострановедческой теории слова”, можно задать вопрос: в лексическом фоне какого слова из цитируемого текста скрывается данная семантика?
Из подобных соображений автор этих строк в свое время (ДОНЕЦ 1988; DONEC 1990) предложил дополнить контрастивно-семасиологический подход лингвострановедения подходом контрастивно-ономасиологическим. Суть этого предложения сводилась к тому, что для анализа, систематизации и лингводидактической презентации т.н. “лингвострановедческого языкового материала” целесообразнее исходить не из категории “национально-культурное значение”, а из категории “национально-культурного концепта (понятия)”. В качестве ономасиологического коррелята категорий “лексическое понятие” и “лексический фон” были предложены термины “концептуальное ядро” и “концептуальный фон”. Сочетание ономасиологического и семасиологического подходов позволило охватить гораздо большее количество страноведчески маркированных языковых и речевых фактов.
С терминами “безэквивалентная лексика” и “фоновая лексика” в лингвострановедении конкурирует понятие “реалий” (ср. (ТОМАХИН 1982)). Этот термин был заимствован в лингвострановедение из теории перевода, где он обладает давними традициями , но рассматривается не как источник страноведческих знаний, а как помеха для перевода. Основополагающей работой в этой области на протяжении многих лет заслуженно считается книга болгарских ученых С. Влахова и С. Флорина “Непереводимое в переводе” (ВЛАХОВ, ФЛОРИН 1986).
Термин “реалии” интересен для нас в том отношении, что его употребление связано с проблемой, которая возникает и при определении базовой исследовательской единицы теории МКК: а именно, следует ли понимать под реалиями предметы или слова, эти предметы обозначающие (ср. (ВЛАХОВ, ФЛОРИН 1986: 15-16)). Поскольку, как было только что показано, семасиологический или ономасиологический подходы позволяют описать содержательную сторону “слов” либо как значение, либо как концепт (понятие), это отношение может быть представлено в виде трехчленной оппозиции: предмет – концепт – значение. Иначе говоря, проблема могла бы быть сформулирована следующим образом: какой уровень – предметный, концептуальный или семантический – следует избрать в качестве базового для искомой единицы МКК? Преимущества и недостатки категорий “значение” или “концепт” кратко уже затрагивались. Вполне очевидно, что предметный уровень не может стать исходным потому, что существует огромное количество абстрактных, обобщенных, сконструированных и других “непредметных” сущностей, которые существуют лишь в сознании человека. Учитывая, что в коммуникации речь также идет, в основном, о предметах, недоступных для непосредственного наблюдения, т.е. о тех или иных продуктах концептуализации, следует признать, что предметный уровень вряд ли является подходящим для наших целей.
Категория “реалий” является одной из самых обширных: классификация С. Влахова и С. Флорина, например, насчитывает около 60 их разрядов (ВЛАХОВ, ФЛОРИН 1986: 55-88). В этом отношении состязаться с ней может, пожалуй, лишь понятие лакун в интерпретации Ю.А. Сорокина и И. Марковиной (СОРОКИН, МАРКОВИНА 1989). Разработанная ими классификация включает более 40 типов лакун и, что примечательно, носит в значительной степени таксономический характер. В трактовке этих авторов “лакуна” становится своего рода собирательным (родовым) понятием для всевозможных межкультурных, межъязыковых, и межтекстовых расхождений, проявляющихся в МКК и при межкультурном сопоставлении.
“Внутренняя форма” этого термина показательна в смысле трудностей, возникающих при попытках определения исследовательской единицы МКК, которые, в свою очередь, обусловливаются ее “биполярностью”. Дело в том, что в основе термина лакуны лежит образ “пробела”, “дыры”, “скважины” и т.д. , в силу чего внимание акцентируется на отсутствующей или отличной части культурного, языкового или текстового контраста. Парадоксальным образом наличествующее, бытующее остается при всём этом в тени, что на практическом уровне анализа – в связи с естественной инверсией противоречий – может быть, не очень бросается в глаза, но сразу же обнаруживается при попытках теоретического обоснования.
Какой же термин можно было бы предложить в качестве коррелята “лакуны” для уровня манифестации, данного? Принимая во внимание роль, какую в МКК играет процесс очуждения, было бы логично связать этот коррелят с категорией “чужого”. Подобные попытки неоднократно предпринимались в интеркультуралистике (в частности, в теории перевода, контактной лингвистике, герменевтике). На роль соответствующей единицы предлагался чаще всего грецизированный термин ксенизм, который, однако, использовался  не в качестве гиперонима, а для обозначения заимствований (трансференций) из других языков (языковых вариантов), еще не утративших своей чуждости (см., например, (JUNG 1993: 214)), а также в отношении ошибочных конструкций при речи на иностранном языке (EHLICH 1986: 50-51). Некоторыми авторами, впрочем, он распространяется и на явления паралингвистического характера (см. (HESS-LÜTTICH 1990: 56)).
Термин “ксенизм” не совсем удобен из-за сложной диалектики процесов “очуждения” и “ложного освоения” (см. ниже обзор проблематики интерференции ), а также у = специалиях + лакунау.не менее сложного соотношения понятий “чужое” и “иное” (“другое”), о котором речь шла выше (см. пункт (2.1.)). По этой причине представляется, что на роль базовой лучше подходит не столь коннотированная категория специфического, а на роль коррелята “лакуны” для уровня манифестации, соответственно, можно предложить – с опорой на распространенную категорию “реалий” – новый термин специалия. Эта категория мыслится как единица максимально высокого уровня обобщения, охватывающая все виды специфики культуры, языка и речи на этом языке (дискурса). Вместе с “лакуной” “специалия” образует бинарную единицу контраста, охватывающую, в свою очередь, все виды несовпадений между сопоставляемыми культурами, языками и дискурсами. Соотношение между этими категориями можно представить в виде формулы: контрастх
Только что введенная категория “специалий” сама по себе не может претендовать на статус основной исследовательской единицы МКК – для этого ее содержание слишком расплывчато и гетерогенно. Ее можно использовать, пожалуй, лишь в качестве гиперонима в кореферентных терминологических цепочках или для теоретических построений общего плана.
Подводя итоги краткого обзора в этом разделе, можно сделать вывод, что задача определения базовой единицы МКК оказалась достаточно сложной. Пожалуй, ни одну из рассмотренных нами попыток разрешить эту задачу нельзя расценить как вполне успешную. Это, в общем, объяснимо, учитывая, сколь различным требованиям должна отвечать базовая единица, а именно:
• быть, с одной стороны, производной от категории более высокого уровня, а с другой – производящей основой для единиц низших уровней;
• быть “культурно-совместимой” и позволять описывать как центральные, так и периферические элементы культуры;
• быть “коммуникативно-совместимой” и способной, наряду с прочим, охватывать содержательные элементы МКК разных уровней, причем,
• как неязыкового, так и языкового характера;
• быть пригодной для исследования как системно-языковых, так и дискурсивных (речевых), а также текстовых феноменов;
• быть применимой на предметном, смысловом (концептуальном) и семантическом уровнях;
• подходить для анализа как самой МКК, так и смежных явлений (межкультурной деятельности, национально-культурной когниции и т.д.).
Достаточно очевидно, что ни в интеркультуралистике, ни, вероятно, во всем ансамбле гуманитарных наук не отыскать категории, которая бы полностью удовлетворяла всем перечисленным требованиям. Речь может идти, таким образом, лишь о некоем оптимальном решении этой проблемы. Попытаемся шаг за шагом приблизиться к нему.

3.1.2. О понятии “культурно-специфического смысла”

Как было установлено ранее (см. раздел (1.2.2.)), коммуникация, в общем и целом, может быть истолкована как обмен информацией, причем последняя должна пониматься не в кибернетически-математическом (энтропийном) значении, а как относительно дискретные информационные пучки, кванты содержания, которые мы хотим назвать смыслами. В данном случае мы отвлечемся от информации, извлекаемой из неязыковых коммуникативных факторов, и сконцентрируемся на смыслах, представленных в факторах Тезаурус, Код и Текст. В первом приближении их возможно определить как отдельные более или менее четко отграничиваемые элементы существующего в сознании человека смыслового континуума, который является продуктом индивидуального и коллективного  отражения мира в форме ментальных процессов дифференциации, генерализации, сравнения, анализа, синтеза, импликации и т.д. В этой связи было бы заманчиво избрать исходной категорией в наших поисках исследовательской единицы МКК именно “смыслы”.
Данный выбор автоматически обусловливает менталистскую интерпретацию искомой единицы. В известном треугольнике предмет – смысл – значение средняя категория, таким образом, становится центральной (= исходной). Примечательно, что решение в ее пользу принял в свое время (1928) Л. Февр, и его оценка, вероятно, будет верной не только для “историка менталитетов”:
“Историк должен занять позицию в том месте, где пересекаются, накладываются друг на друга, сплавляются воедино все влияния: в сознании живущего в обществе человека . Там он сможет охватить все действия и противодействия и измерить результат приложения материальных и моральных сил, воздействующих на каждое поколение” (цит. по: (BURGUIÉRE 1987: 40)).
Возвращаясь к указанным выше требованиям к единице МКК, можно установить, что категория “смысла” отвечает многим из них:
• смысл представляет собой одну из фундаментальных философских категорий, однако легко поддается специализации и конкретизации;
• смысл соотносится с категорией информации и тем самым может привлекаться для описания процессов генерирования и модификации информации в рамках отдельных факторов коммуникации;
• существует устойчивая традиция говорить о смысле Текста – важнейшего коммуникативного фактора (т.е. смысл = “содержание”);
• отталкиваясь от смысла, нетрудно перейти к категории значения  и охватить таким образом как неязыковые, так и языковые аспекты МКК;
• возможен также обратный путь (через ономасиологический метод);
• привлечение категории смысла позволяет анализировать абстрактные, обобщенные и т.п. понятия (в отличие, например, от “реалий”);
• а также выводную (импликативную) информацию (в отличие, например, от “концептов”),
Одно из приведенных выше требований к базовой единице МКК состояло в том, что она должна быть “культурно-совместимой”. Вопрос о том, насколько смысл отвечает этому требованию, заслуживает отдельного рассмотрения.
В ходе анализа различных подходов к проблеме культуры мы установили, что значительная их часть может быть названа “менталистскими”. “Смысловая” модель культуры, предлагаемая здесь, таким образом, явится одним из вариантов последних. Основные положения этой трактовки культуры могут быть сформулированы следующим образом:
Культура представляет собой систему, которая
а) генерирует разнообразные смыслы,
б) вытесняет их; вытесненные иногда
в) реактуализирует, а также
г) подвергает их переоценке;
д) заимствует смыслы в иных культурах или, напротив,
е) транслирует собственные смыслы вовне в иные культуры .
Эти “культурно-смысловые” процессы имеют место постоянно, но особенно заметны в периоды резких общественных перемен, как это можно было наблюдать в бывшей ГДР во время т.н. “поворота” (“Wende”), поэтому мы проиллюстрируем их примерами того времени:
• генерирование новых смыслов: Montagsdemos, Massenexodus, Wende, Mauerspecht, Wendehals;
• вытеснение старых смыслов: SED, Stasi, EVP (einheitlicher Volkspreis), FDJ ;
• переоценка старых смыслов – существует в двух формах: 
• пейорации (ухудшения), которая может быть проиллюстрирована большинством понятий старой общественно-политической системы (ср. только что приведенные примеры вытесненных смыслов), а также 
• мелиорации (улучшения), одной из форм которой в ГДР (как и в большинстве других “реально-социалистических стран” оказалась т.н. реабилитация – ср. переоценку репрессированных деятелей политики, науки и культуры (W. Biermann, W. Janka), отдельных произведений литературы и искусства (“Funf Tage im Juni”, “Spur der Steine); 
• реактуализация старых смыслов: Thüringen, Sachsen, Berufspendler, Grenzgänger;
• заимствование из других культур (в основном ФРГ): Marktwirtschaft, Föderalismus, Deutsche Mark, Gebrauchtwagen; 
• трансляция в другие культуры: wiedervereinigtes Deutschland, neue Bundesländer, Stasi.
Как явствует из приведенных примеров, значительная часть смыслов, циркулирующих в культуре, носит специфический характер, присуща только ей – в этом состоит еще один центральный тезис “смысловой” модели культуры.
Впрочем, на примере последней группы видно, что часть смыслов может терять свою специфику. С данной точки зрения культурно-специфическое противостоит интернационально-известному, хотя, конечно, необходимо учитывать, что даже в этом случае количество признаков, зафиксированных в смысле и его прагматическая оценка в исходной культуре и культуре-реципиенте, как правило, сильно разнятся.
Еще более важной оппозицией для определения “культурно-специфического” является его противопоставление универсальному. Проблема культурных универсалий, хотя и ставилась в интеркультуралистике и общей культурологии, не получила там должного освещения – в отличие от проблемы языковых универсалий, для изучения которых в языкознании возникло даже специальное направление “лингвистики универсалий”.
“Культурно-универсальное” прежде всего необходимо отделить от “биологически-универсального”. Г. Троммсдорфф, например, причисляет к последнему восприятие физических предметов, определенные когнитивные механизмы типа аффективно- и мотивационно-управляемой селекции информации или выявление классов, построенное на принципе сходства объектов (TROMMSDORFF 1993: 122). Речь здесь, правда, идет, как видим, не столько о самих смыслах, сколько о механизмах извлечения смыслов из окружающего мира, их классификации, а также обусловленной ими эмоциональной реакции.
Кроме того, существуют попытки вычленения универсализмов на основе культурных функций, например, регуляции
“... выращивания потомства, поиска брачных партнеров, взаимной защиты, гарантирования генетической вариативности (запрет инцеста), собственности, послушания, верности, групповой структуры, разделения труда, половых ролей” (GROßMANN 1993: 61).
Эти универсализмы, в большинстве своем, охватывают поведенческие образцы. Можно заметить, что универсальными здесь являются, собственно, лишь функции (как родовое понятие, обозначение класса), а их конкретное “наполнение” вполне может оказаться культурно-специфическим: это можно показать даже на примере запрета инцеста, который часто приводится в качестве бесспорной универсалии, однако не действует в некоторых культурах и субкультурах (ср. династические браки). Подобным образом под сомнение можно поставить едва ли не любые списки универсализмов – ср., например, перечисление “некоторых повсюду действительных фактов”, приводимых М. Эрдменгером и Х.-В. Истелем и охватывающих, в частности, числа, указания направления и времени, цвета, семейные отношения (ERDMENGER, ISTEL 1973: 27). Практически в каждой из этих групп имеется большое количество культурно-специфических смыслов (ср. системы счета у т.н. бесписьменных народов, культурную (или, точнее говоря, природно-географическую) обусловленность бытовых понятий “юг” или “север” и т.д.)).
При уточнении категории “специфического”, далее, требуется разрешить проблемы критериев и степени специфики. Первая из них подразумевает тот факт, что некоторое явление культуры X может быть специфичным для культуры Y, но не для культуры Z (относительная специфика), либо для всех возможных культур (абсолютная специфика). Вторая проблема проистекает из того, что то или иное явление может быть совершенно специфичным (полная специфика) или частично специфичным (частичная специфика). Представляется, что для нужд теории МКК – в силу ее контрастивной ориентированности – вполне достаточным является критерий относительной специфики. Что же касается степени специфики, то для теории МКК могут представлять интерес как полностью, так и частично специфические элементы культуры.
Одной из ключевых проблем при определении категории “специфическое” является также природа специфических сущностей. Достаточно легко разграничить культурно-специфические от природно-специфических смыслов (чернозем, кактус, панда). Гораздо более сложным и методологически более важным является вопрос о соотношении культурной и языковой специфики смыслов, который подробнее рассматривается ниже.
Еще одна важная для настоящей работы оппозиция состоит в различении дискретных (ясно отграничиваемых, предметно представимых) и недискретных (размытых, расплывчатых, абстрактных) смыслов. Если первые можно установить путем контрастивного сопоставления культурно-смысловых систем (например, как пару специалия – лакуна), то в отношении вторых требуются особые, достаточно сложные аналитические процедуры.
Одну из важных с точки зрения нашей модели “чужого” разновидностей недискретных смыслов представляют собой прагматические смыслы (установки, отношения, интересы  и т.д.), которые противопоставляются смыслам когнитивным, хотя в случае реально циркулирующих в коммуникации смыслов это разграничение не всегда легко провести.
Релевантным в контексте настоящей работы является разграничение на номинативно-связанные и коммуникативные (генерируемые в рамках неязыковых коммуникативных факторов – Интенции, Мотивации, Ситуации) культурно-специфические смыслы, которые, чаще всего, также носят недискретный характер.
Значение смыслов в культуре неравноценно (см. (REICHSTEIN 1985: 204-205)), по этому признаку можно выделить культурно-релевантные (особо значимые) и культурно-нерелевантные смыслы.
В заключение следует вспомнить об известной, до сих пор нерешенной проблеме теории перевода и лингвострановедения – проблеме соотношения имен собственных и реалий. “Смысловой” подход позволяет достаточно легко разрешить ее благодаря дифференциации уникальных и серийных смыслов (целых смысловых классов).

3.2. НЕСОВПАДЕНИЯ ПРИ КОДИРОВАНИИ СМЫСЛОВ В РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ И НЕКОТОРЫХ ДРУГИХ СЕМИОТИЧЕСКИХ СИСТЕМАХ
Фактор Код трактуется в данном случае статически – как некоторый запас знаков , семиотический инструментарий и т.п., при помощи которых Отправитель составляет Текст, а Получатель – расшифровывает его. В разных культурах используются разные Коды, и при их сопоставлении выявляются зоны совпадений и расхождений. Естественно предположить, что последние приводят к очуждению в МКК, однако, учитывая сложность и многоаспектность этой проблемы (особенно в случае естественных языков), остановимся вначале на различных вариантах таких несовпадений и лишь затем перейдем к описанию очуждения в этой сфере.
В коммуникации используется, как известно, целый ряд различных Кодов, но первое место в нем, вне всякого сомнения, занимает языковой Код, поэтому начнем наше рассмотрение с межъязыковых несовпадений.
3.2.1. Несовпадения в корреляции языковой Кодх – языковой Коду
Современная лингвистика видит язык как сложную семиотическую систему, иначе говоря, систему знаков и правил их комбинирования. Благодаря данным, прежде всего, структурной лингвистики было установлено, что эта система имеет многоуровневое устройство. Чаще всего выделяются следующие уровни языка:
-  фонема
-  морфема
-  лексема
-  предложение/высказывание
-  текст.
К языковой системе (в понимании Ф. де Соссюра) могут быть отнесены лишь первые “три с половиной” уровня, так как “высказывание” и “текст”, по мнению многих ученых, представляют уже уровень речи, хотя исследования последних десятилетий (в частности, в лингвистике текста) показали, что и они обнаруживают многие системные признаки.
Считается, что носителями информации (смысла, значения, содержания) являются единицы всех уровней, за исключением “фонемы”, основной функция которой – не выражать, а различать смыслы. Однозначно дискретными при всём этом могут быть признаны лишь единицы лексического уровня.
С точки зрения интересующего нас здесь содержательного аспекта, можно отметить, что языковая система должна быть в состоянии облечь в языковую форму (“оязыковить”)  все циркулирующие в культуре смыслы и обеспечить тем самым их потенциальное включение в общественную коммуникацию. Многочисленные трудности при разных формах межъязыковых контактов, с которыми сталкивался каждый, кто учил, преподавал или использовал иностранный язык, проистекают из того, что всякий национальный язык “оязыковляет” даже культурно-нейтральные смыслы своим собственным, специфическим образом. В этом разделе мы ограничимся анализом как раз таких несовпадений в “оязыковлении” смыслов.

2.2.1.1. О понятии “внутриязыковой формы” смысла

Наиболее частым оппозитивным коррелятом “содержания” в философии, как и в других науках, выступает “форма”. В случае языкового знака “формой” обычно считается звуковая оболочка единицы языка (реже – буквенное написание), с которой сопрягается соответствующий смысл – не случайно эта оболочка иногда называется формативом (ср. (SCHIPPAN 1987: 66)). К формативу, или внешней форме языкового знака, можно причислить довольно большое количество фонетических явлений, а именно: фонемный состав, количество слогов, долготу звучания, ритм, ударение, на супрасегментальном уровне – интонацию, фразовое ударение и т.д. К вторичной внешней форме относится графемика (письмо). Внешняя форма языковых единиц в разных языках совпадает достаточно редко – по крайней мере, в языках неродственных.
Хотя внешняя форма знаков в большинстве своем произвольна (за исключением т.н. “ономатопоэтических” слов), ее нельзя признать полностью “прозрачной” для смысла. Достаточно часто она выступает “смыслообразующим” фактором и генерирует лингво-специфические – т.е. непосредственно обусловленные спецификой данного языка – смыслы (рифма в поэзии, образование фразеологических единиц, игра слов, текстуализированные вербальные ассоциации, дополнительный стилистико-прагматический эффект при употреблении территориальных или социальных вариантов произношения и т.д.). Влияние внешней формы может привести, таким образом, к значительным затруднениям в МКК, особенно в межкультурной трансляции. Кроме того, уже здесь можно наблюдать определенное очуждение. Так, многие немцы воспринимают русские или польские слова как чересчур длинные и перегруженные шипящими; для многих русских и поляков немецкий язык, в свою очередь, представляется слишком резким, иногда даже “лающим” (очевидно, в связи с наличием кратких гласных, а также более крутой нисходящей интонацией). Внешней формой языковых знаков обусловлен и целый ряд межкультурных недоразумений (см. ниже).
Гораздо менее заметным, чаще встречающимся и, тем самым, более важным для изучения МКК контрастом представляются несовпадения во внутренней, или, точнее говоря, во внутриязыковой форме смыслов. Сам термин навеян известным понятием В. Гумбольдта внутренняя форма языка, которое, послужило, правда, не более чем отправной точкой для рассуждений. Дело в том, что как признает, пожалуй, самый авторитетный неогумбольдтианец Л. Вейсгербер, это понятие было и остается крайне расплывчатым:
“Языковеды затратили бесконечно много сил, пытаясь прояснить понятие внутренней формы, но, в сущности, безуспешно. (...) Источник затруднений состоит в том, что Гумбольдт вводит понятие внутренней языковой формы в данном виде лишь в своем последнем труде  и использует его при всём этом в названии главы, не рассматривая подробно в тексте. (...) Существенно при всём этом, что Гумбольдт трактует форму в старинном, еще сохранившемся в английской духовной жизни значении ‘творящая, образующая форму’. Это дает нам ключ для понимания того, как внутренняя форма языка соотносится с мыслями о языковом мировидении и языке как Энергии” (WEISGERBER 1962: 16).
Наряду с энергетической ориентацией внутренней формы у Гумбольдта, В.Г. Варина выделяет этнопсихологическую ориентацию у Штейнталя и Вундта, этимологическую и одновременно эволюционно-психологическую трактовку внутренней формы у Потебни, логико-философское направление у Марти и Шпета, индивидуально-эстетическое направление у Фосслера и, наконец, гносеологическую интерпретацию внутренней формы у Вейсгербера (ВАРИНА 1982: 23). Как видим, число различных подходов к проблеме внутренней формы действительно велико. В большинстве из них, однако, внутренняя форма языка трактуется как лингвофилософская проблема. Мы же, со своей стороны, рассматриваем внутреннюю форму прежде всего под контрастивно-прикладным углом зрения и предпочитаем говорить поэтому не о “внутренней форме” языка, а “внутриязыковой форме” смысла . Мы используем этот термин в значении, которое приближается к дефиниции Й. Трира: артикуляция опыта посредством языковой системы (цит. по: (MERTEN 1995: 148)). Примерно то же самое подразумевают часто встречающиеся когнитивные метафоры о языковых формах как “сосудах” (ср., например, (REHBEIN 1995: 266)) или “мехах”, в которые как бы “наливается” экстралингвистическое содержание. Эта метафора хорошо иллюстрирует, по крайней мере, такой признак внутриязыковой формы смысла, как “объем смыслового сегмента”.

3.2.1.2. Системно-языковые специалии

Как уже упоминалось выше, термин “внутренняя форма” использовался в языкознании главным образом в выражении “внутренняя форма слова”, применявшемся для описания феномена, который часто обозначается как номинативная мотивация: признак именуемого предмета, непосредственно зафиксированный в имени. Номинативная мотивация сопоставимых слов в разных языках совпадает редко. В курсах лексикологии это явление чаше всего  “живая” внутренняя формау. “иностранное слово”), “мертвая” внутренняя формах  отсутствующая внутренняя формау (часто в оппозитивной паре “собственное слово”  признак предметау. У “внутренней формы” слова в этом смысле есть и другие варианты – например, наличествующая внутренняя формах  нем. Schneeglöckchen (= снежный колокольчик). Этот тип языкового контраста можно передать как признак предметах  англ. snow drop (= снежная капля) иллюстрируется на примере коррелятов подснежник 
Подобно внешней форме, мотивация слова считается “прозрачной” для смысла, однако и она при некоторых обстоятельствах способна актуализироваться (например, в игре слов, в анекдотах, шутках, вербальных ассоциациях, метафорах и т.д.) и нередко вызывать затруднения в МКК и при переводе.
Даже такая, в общем, случайная  грамматическая категория, как род существительных может стать смыслообразующей, что проявляется прежде всего в персонификации (олицетворении). Целый ряд примеров этого рода привел в свое время Р. Якобсон:
“Известная русская примета о том, что упавший нож предвещает появление мужчины, а упавшая вилка – появление женщины, определяется принадлежностью слова ‘нож’ к мужскому, а слова ‘вилка’ к женскому роду. В славянских и других языках, где слово ‘день’ – мужского рода, а ‘ночь’ – женского, поэты описывают день как возлюбленного ночи. Русского художника Репина удивило то, что немецкие художники изображают грех в виде женщины; он не подумал, что слово ‘грех’ в немецком языке – женского рода (die Sünde), тогда как в русском – мужского. Точно так же русскому ребенку, читающему немецкие сказки в переводе, было удивительно, что ‘смерть’ – явная женщина (слово, имеющее в русском языке женский грамматический род) – была изображена в виде старика (нем. der Tod – мужского рода) . Название книги стихов Бориса Пастернака, “Сестра моя – жизнь”, вполне естественно на русском языке, где слово ‘жизнь’ – женского рода, но это название привело в отчаяние чешского поэта Йозефа Хора, когда он пытался перевести эти стихи, ибо на чешском языке это слово – мужского рода (život)” (ЯКОБСОН 1986: 366-367).
Довольно много лингво-специфических смыслов возникает из-за расхождений в грамматическом и морфемном инвентаре сопоставляемых языков. Наблюдения вроде того, что в немецкой системе частей речи существительные играют гораздо большую роль, чем в русской (ДЕВКИН 1990: 144), будут, вероятно, второстепенными с точки зрения теории МКК и относятся, скорее всего, к сфере ведения лингвистической характерологии. Контрасты нижеследующих типов, однако, уже могут представлять для нее некоторый интерес, по крайней мере, как источник ошибок и иных трудностей при изучении иностранного языка или его использовании в МКК:
•  лексический элементу:грамматический элементх 
•  нем.: Ich habe den Brief fertig geschrieben (лексический элемент);рус.: Я написал письмо (совершенный вид глагола) 
•  лексический элементу:морфемный элементх 
•  руС.: самоотверженный (лексема);нем.: selbstlos (суффикс) 
•  эксплицитный грамматический элементу:имплицитный грамматический элементх 
•  нем.: Ich habe den Brief fertig geschrieben (артикль).руС.: Я написал (...) письмо (отсутствие артикля) 
В этом же предложении находит выражение еще одна важная особенность внутриязыковой формы смысла, а именно, различный порядок следования элементов – носителей смыслов: (... написал...) расположено на втором месте в предложении, а (... geschrieben...) – на последнем. Одним из наиболее уникальных феноменов в этом отношении, безусловно, является конечное положение личной формы глагола в немецких придаточных предложениях.
К имплицитной внутриязыковой форме смысла можно отнести и относительную частоту (частотность) употребления сопоставимых грамматических и лексических элементов в соответствующих языках. Эту “специалию” можно отнести к частным проблемам дистрибуции языкового элемента, о которой, наряду со значением и формой , как об одном из релевантных критериев сопоставления, говорил еще Р. Ладо, автор едва ли не первой контрастивно-лингвистической работы (LADO 1968: 112-120). В качестве иллюстрации можно привести довольно часто встречающееся наблюдение по поводу того, что в русском языке модальные глаголы используются гораздо реже, чем в немецком, а модальные смыслы выражаются либо через модальные наречия, либо должны извлекаться из контекста, ср. примеры В.Д. Девкина:
 
Wer kann (will, soll) uns helfen?
(= Кто может (хочет, должен) нам помочь?) Кто нам поможет?
Soll (darf) ich weiterlesen?
(= Должен (могу) ли я читать?) Продолжать читать?
Ich kann nicht schlafen.
(= Я не могу спать.) Не спится.
 
К области дистрибутивной специфики можно отнести и знаменитый “снег эскимосов”, на примере которого чаще всего иллюстрируется взаимосвязь значимости некоторого явления для определенного лингвокультурного сообщества и количества сопряженных с ним слов (см. например, (MERTEN 1995: 110; MALETZKE 1996: 74; USUNIER, WALLISER 1993: 41)). В языкознании давно известно, что ключевые понятия (темы) культуры (и природного окружения, пожалуй, также) имеют в языке особенно много синонимов и особенно активно вовлекаются в процессы метафорического и иного переименования и переосмысления (ср. нем. Bierernst, Biereifer, Bieridee, Bierstimme, Bierminute і т.д.).  Эта закономерность обозначается обычно как семантическая аттракция (УЛЬМАН 1970: 266, 276-278).
 blau. Нередко встречается ситуация, когда в некотором языке бóльший сегмент действительности покрывается одним полисемичным словом, а в другом – обозначение происходит “врассыпную”, через несколько лексем (ДЕВКИН 1990: 32-33), ср.: нога, синий + голубой  рука, Fuß + Bein Здесь мы затрагиваем проблему лексического членения (сегментации, картирования и т.п.) смыслов – одного из центральных лингво-специфических феноменов, состоящего в том, что одни и те же смыслы в разных языках структурируются лексическими значениями разного “объема”. Хрестоматийным примерами в паре русского и немецкого языка являются Hand + Arm 
 
arbeiten (работать по профессии )
работать geöffnet sein (быть открытым – о магазинах и т.п.)
funktionieren (о механизмах и пр.)
 
 прилив + отлив = ?).  работодатель – ?) или гипо-/гиперонимия (Flut + Ebbe = Gezeiten  deutsch), антонимия (Arbeitgeber – Arbeitnehmer  радио, немецкий, германский  В традиционной структуралистской лингвистике эта проблема известна также как теория “лингвистической ценности”. В соответствии с этой теорией, значения слов, образующих некоторое тематическое микрополе, взаимно обусловливают друг друга. Явственная языковая специфика обнаруживается и в других лексических пластах, связанных такими парадигматическими отношениями, как синонимия (Rundfunk, Radio 
 Яблоко от яблони недалеко падает и т.д.). Weltraumfähre, Der Apfel fällt nicht weit vom Stamm  космический челнок  тонкое чутье, space shuttle Между смыслами существуют разнообразные логические взаимоотношения (смежности, сходства и т.д.), лежащие в основе явления вторичной номинации (метафора, метонимия, терминология, фразеология и т.д.). Ее процессы протекают в разных языках специфически, ср.: Fingerspitzengefühl 
Термин “внутренняя форма слова” иногда используется и в отношении мотивирующего признака при переносе значения/наименования (вторичная номинация, ср., например, (ТЕЛИЯ 1986: 66)). И на этот счет имеются характерологические наблюдения, например, о том,
“... что французские словесные образы, как правило, статично картинны, тогда как русские скорее утилитарны и учитывают функцию и назначение” (ДЕВКИН 1990: 32);
или, что
“... у немецких слов метафорическая база, в общем, гораздо понятнее, чем у английских соответствий” (RADDEN 1994: 85).
В области тропов существует целый ряд межъязыковых контрастов, которые можно подразделить на несколько типов, например,
•  нейтральный элементу:образный элементх 
 руС.: неудачник;нем.: Pechvogel (= птица, увязшая в смоле) 
•  образный элементу с образомв:образный элементх с образома 
 руС.: баран (в значении “глупый человек”).Schaf (= овца) 
Последний пример примечателен также тем, что показывает возможность разной семантической деривации одной той же номинации (точнее, номинации одного и того же смысла) – овца или овечка используется в русском языке, скорее, для обозначения невинного, робкого человека (для чего в немецком употребляется, соответственно, уже лексема Lamm).
Схожие закономерности можно установить и в отношении других единиц фразеологического состава. Интересно, что у некоторых из них обнаруживается пересечение лингво- и культурно-специфического факторов: в частности, это имеет место у отдельных идиом, имеющих в своей основе культурно-специфические события, действия или предметы (как Мамай прошел, сирота казанская, ездить в Тулу со своим самоваром, der Gang nach Canossa, ab nach Kassel и т.д.).
 лакунау). Так, в культурах республик СНГ – в отличие от немецкой – вообще отсутствует традиция называть отдельные пассажирские самолеты собств отсутствующий элементу (или специалиях “Внутренняя форма” слова может проявляться и во вторичных номинациях без переосмысления – например, при образовании имен собственных. Здесь довольно много лингво-специфических феноменов, начиная с соотношения наличествующий элементх енными именами; скорые поезда у нас иногда получают свои собственные имена, но, как правило, это или названия городов и регионов или рек; именами исторических лиц или событий, как это бывает в Германии , они практически никогда не называются.
Одним из наиболее уникальных явлений восточнославянской антропонимики является категория отчества . Она интересна, среди прочего, тем, что отчество конкурирует с иными обращениями (товарищ, гражданин, господин), обусловливая их меньшую, по сравнению с большинством других европейских языков, дистрибуцию. Этот факт можно описать и как лингво-специфическое членение тематического поля Вежливости. Отчество иногда также имеет функцию дифференциации лиц с одной и той же фамилией (Это написал Ю.А. или Ю.С. Сорокин?); в Германии же все больше распространяется мода добавлять для этой цели к своей фамилии фамилию жены (мужа).
Актуализация “внутренней формы” слова происходит в большинстве своем непроизвольно, случайно. Существуют, однако, случаи, когда она планируется специально – например, в т.н. “говорящих именах” литературных или театральных персонажей (Смердяков, Хлестаков, Молчалин и т.д.). Имена этого рода, как известно, представляют собой сложную переводческую проблему.
Бóльшая часть смыслов может оцениваться в зависимости от интересов и опыта индивидуума. В коммуникации это может происходить либо при помощи окказиональных, контекстуально обусловленных обозначений, либо при помощи узуальных, кодовых средств номинации (например, уже упомянутых фразеологизмов, а также т.н. “экспрессивно-стилистических” или “прагматических” синонимов). В этой области можно отыскать также немало языковых “специалий”, ср. немецкие синонимические пары Melodram – Schnulze, Lehrer – Pauker, Meister – Kapazität: для стоящих справа слов подыскать (однословные) русские синонимы трудно.
Тем самым мы затрагиваем важную проблему, которая с трудом поддается описанию в русле избранного в настоящей работе смыслового (= ономасиологического) подхода. Речь идет о феномене т.н. коннотации (см., например, (ГОВЕРДОВСКИЙ 1989)) или созначения. Как вытекает из “внутренней формы” этого термина, коннотация понимается как некое добавление к основному, главному значению, что вряд ли верно, так как, коннотация, на наш взгляд, носит хотя и информационный, но не семиотический характер (отвлекаясь от только что упомянутых кодифицированных экспрессивно-стилистических синонимов). Суть коннотации хорошо определил в свое время выдающийся русский литературовед М.М. Бахтин, не используя, правда, этого термина:
“Все слова пахнут профессией, жанром, направлением, партией, определенным человеком, поколением, возрастом, днем и часом. Каждое слово пахнет контекстом и контекстами, в которых оно жило своей социально напряженной жизнью...” (БАХТИН 1975а: 106).
Нужно сказать, что, конечно, не все слова “пахнут” перечисленными вещами – это утверждение М.М. Бахтина является, очевидно, художественной гиперболой – однако, действительно очень и очень многие. Образ “запаха” можно импликативно развить и далее: для того, чтобы “пахнуть”, нечто должно перед этим вобрать в себя этот запах. В нашем случае мы вправе сказать, что слова  как бы “впитывают” в себя информацию о “профессии, жанре, партии, определенном человеке ...”, в которых (которым) они использовались или используются. Традиционными лексикологическими категориями, которыми описывается данное “впитывание”, являются, среди прочего: языковые табу, эвфемизмы, стигматизированная лексика, профессионализмы, жаргонизмы, модные слова, идеологизированная лексика, авторские окказионализмы, неологизмы, историзмы.
Очень интенсивным “запахом” в этом смысле (или “афористическим фоном” в терминологии Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1990: 75)) обладают многие фразеологические единицы. Афоризмы, в частности, имплицитно содержат информацию об авторе и ситуации возникновения (“Велика Россия, а отступать некуда”), о событиях, произошедших вследствие развития этой ситуации (“Есть такая партия!”); цитаты могут ассоциироваться также с автором, персонажем, ситуацией высказывания, с произведением, откуда они были заимствованы (Я Вам пишу, чего же боле...), а рекламные слоганы – с соответствующей фирмой (Чистота – чисто “Тайд”).
Коннотативная информация способна становиться конвенциональной, устойчиво воспроизводимой, однако это еще не является основанием для того, чтобы объявлять ее частью значения. Насколько коннотации этого рода относятся к языковой и насколько – к культурной специфике, решить довольно трудно. Имеются аргументы в пользу как одной, так и другой точек зрения.
Относительно самостоятельную проблему в этой области представляют многочисленные субкоды: оправданно в этой связи, например, говорить о профессиональных кодах, о кодах эпох, течений искусства и т.д. С культурно-контрастивной точки зрения в них можно обнаружить довольно много “специалий”. Код восточной поэзии, например, включает в себя такие традиционные образы, как соловей, роза, луна и т.д. (АРНОЛЬД 1981: 81), которые скорее нетипичны для современной европейской поэзии. Иностранному реципиенту такие тексты часто кажутся, по меньшей мере, странными, ср.:
“Если индийский автор, описывая красоту женщины, сравнит ее глаза с коровьими, а кожу со – слоновьей, то это вызовет у немецкого читателя улыбку, удивление или недоверие...” (VERMEER 1987: 542).
 меткий выстрел и т.д.  вспоминать о..., словосочетания scharfer Schuss Лингво-специфические различия обнаруживаются не только на уровне парадигматических отношений, но и в синтагматике. Под синтагматической осью языка обычно понимаются горизонтальные связи между его элементами: ассимиляция, порядок слов, управление, сочетаемость, валентность. Каждый язык реализует эти связи  по-своему – ср. конечное положение личной формы глагола в большинстве немецких придаточных предложений, управление глаголов-коррелятов sich erinnern an... ¬
Разницу в порядке следования смысловых элементов можно проиллюстрировать и на примере имен собственных, ср. обозначения учебных заведений в немецком и русском языках (за основу было принято последнее): 
Харьковский (1) национальный (2) университет (3) имени (4) В.Н. (5) Каразина (6) Humboldt (6) – Universität (3) – zu Berlin (1)
 
Нетрудно заметить, что в этом примере проявляется и такой признак “внутренней формы”, как эксплицитность/имплицитность (в немецком названии отсутствуют компоненты “имени” и “национальный”).
Перечисленными “контрастами” ряд лингво-специфических элементов языкового кода, естественно, не исчерпывается. Полное его описание выходит за рамки данной работы, тем более, что теория МКК не должна, на наш взгляд, пытаться подменять собой контрастивную лингвистику, ей следует сконцентрироваться на тех “специалиях”, которые способны затруднять течение МКК (вызывать языковые ошибки, недоразумения, трудности при переводе). С другой стороны, даже социокультурно ориентированные обзоры МКК не должны ограничиваться “снегом эскимосов”, как это нередко бывает.
Кроме того, необходимо подчеркнуть, что эвристический потенциал категории “внутренняя форма” не исчерпывается исследованием одних только языковых феноменов: как мы видели, она может, например, с успехом применяться и при изучении культурно-специфического аспекта деятельности.
3.2.2. Несовпадения в корреляции Дискурсх – Дискурсу
Понятие “дискурс” в гуманитарных дисциплинах имеет несколько значений. В литературе по МКК преобладающей является его “конверсационная” интерпретация – иными словами, под этим именем обсуждаются в основном “разговорные” феномены: темп речи, интонация, заполнители пауз, оговорки, речевые микроакты, паралингвистические явления и т.д.
Мы, со своей стороны, предпочитаем более широкое толкование этой категории, близкое к “речи” (parole) Ф. де Соссюра или “перформанции” (performance) Н. Хомского. “Дискурс”, таким образом, противопоставляется “системе языке” или “языковой компетенции”, а “дискурсивно-специфические” явления (а также коррелирующие с ними смыслы), соответственно, – явлениям лингво-специфическим.
Палитра дискурсивных “специалий” чрезвычайно разнообразна – начиная от глобальных различий типа “разговорчивости”/“молчаливости” культур (LÉVI-STRAUSS 1967: 80-81) или предпочтений, отдаваемых в этой культуре устному или письменному модусу коммуникации (ср.: (TIITTULA 1995: 296)), и кончая темпом речи или высотой тона при произнесении того или иного речевого сегмента. Вся область дискурсивно-специфических явлений первоначально может быть разделена на группу узуальных, группу макродискурсивных и группу паралингвистических “специалий”.
3.2.2.1. Узуальные специалии
Категория “системы” в языкознании противопоставляется не только “речи”, но иногда помещается и в рамки трехчленной оппозиции языковая система – языковая норма – речевой узус, разработка которой связана, прежде всего, с именем Э. Косериу. В интеркультуралистику понятие “узуса” первыми ввели, очевидно, Е.М. Верещагин и В.Г. Костомаров. Отталкиваясь от характера ошибок (что вообще типично для контрастивно ориентированных исследований), к которым приводит нарушение правил “системы”, “нормы” и “узуса”, они проиллюстрировали различия между членами данной оппозиции нижеследующими тремя формулами. В случае нарушений языковой системы формула гласит: Так сказать нельзя, в случае нарушений языковой нормы: Так сказать можно, но так не говорят, и в случае нарушений речевого узуса: Так сказать можно, но в других условиях общения (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1973: 93).
Вероятно, под влиянием концепции лингвострановедения эта триада была включена и в “метадискурс” других ответвлений языковой компаративистики. У В.Г. Гака, представляющего ее структурно-типологическое направление, появляется оригинальный дистинктивный признак искажение смысла: по мнению этого автора, системные ошибки могут приводить к искажению смысла высказывания, а нормативные и узуальные – лишь к возникновению эффекта его “неправильности” (ГАК 1989: 21-22). Он также привязывает “узус” к определенным контекстам и ситуациям использования:
“Над обычной грамматикой, описывающей структуру и норму языка, как бы надстраивается грамматика второго рода, показывающая, какие из возможных форм предпочитает использовать в данных случаях человек, говорящий аутентично на данном языке. Совокупность закономерностей такого рода, отбора среди синонимических средств выражения, языковых ‘привычек’ составляет норму речи, или узус ” (ГАК 1989: 22).
Л.К. Латышев дискутирует соотношение система – норма – узус с позиций переводоведения. Он выделяет еще один важный признак языковой системы, а именно, способность последней производить гораздо больше языковых образований, чем их существует в реальности. “Норма” и “узус” описываются этим автором как своего рода фильтры:
“Если языковая норма отсеивает правильное от абсолютно неправильного, такого, что всегда, во всех ситуациях общения недопустимо с точки зрения грамотной части языкового коллектива, то узус среди правильного, ‘пропущенного’ языковой нормой отделяет то, что уместно  в этой ситуации общения, от того, что неуместно” (ЛАТЫШЕВ 1988: 83).
Примечательно, что он говорит не только о ситуативной “уместности” (как уместно в говорить в этой ситуации), но и о “уместности” тематической (насколько уместно говорить на данную тему: о погоде, здоровье; спрашивать, который час и т.д. (ЛАТЫШЕВ 1988: 83)).
 точный выстрел. Это объясняется, очевидно, тем, что языковая система интуитивно воспринимается как инвентарь изолированных знаков в их прямых и первичных значениях, а также способов их варьирования (спряжение, склонение, деривация и т.д.) – в отличие от комбинаторики  и семантической экспансии знаков. острая горчица, но: scharfer Schuß  острый нож, scharfer Senf Среди иллюстраций, которые приводят цитировавшиеся авторы для прояснения понятия “нормы”, обращает на себя внимание довольно значительное количество примеров лингво-специфической сочетаемости (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1973: 94; ГАК 1989: 21-22) типа scharfes Messer 
 норма представляет больший интерес под углом зрения внутри-, или моноязыковой, проблематики (соотношение между литературным языком и фонетическими, грамматическими, лексическими регионализмами, диалектизмами и профессионализмами, проблема изменения нормы и т.д.), а с контрастивной точки зрения (включая теорию МКК), имеет меньшее значение. В этой связи мы вправе рассматривать норму как часть языковой системы, а связанные с ней межъязыковые контрасты – как лингво-специфические.Противопоставление система 
Сложнее обстоит дело со статусом узуса. Так, Е.М. Верещагин и В.Г. Костомаров рассматривают его как проблему страноведческого аспекта преподавания, для изучения которой чисто лингвистических приемов недостаточно (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1973: 94); Л.К. Латышев полагает, что узус относится к “явлениям смешанного культурно-языкового плана” и представляет собой сферу, в которой наиболее ярко проявляется связь языка и культуры (ЛАТЫШЕВ 1988: 85). Эта позиция может вызвать недоумение, так как и в случае нормы, и в случае узуса мы имеем дело с однозначно языковыми феноменами, вполне поддающимися анализу при помощи лингвистических процедур. Причину такого подхода, скорее всего, следует искать в доминировавшей ранее в структуралистской лингвистике (которая повлияла и на другие отрасли языкознания) односторонней ориентации на языковую систему, понимаемую как статический код. В данной ситуации всякий выход в сферу применения знаков воспринимался, вероятно, как выход в сферу неязыкового, которое в свою очередь интерпретировалось либо как страноведческое, либо как культурное начало.
Выше мы уже упоминали потенциальную увязку узуса с Ситуацией и Темой, проведенную Л.К. Латышевым. Е.М. Верещагин и В.Г. Костомаров, со своей стороны, включают в область явлений узуса, среди прочего, и обращения (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1973: 98), благодаря чему фактически устанавливается связь со сферой Коммуникант. Как видим, категория узуса потенциально может быть увязана едва ли не со всеми факторами коммуникации. Для описания этой связи подходит (с необходимыми добавлениями) как раз понятие Кода, как ни парадоксально это может прозвучать. Если вспомнить, что суть всякого Кода состоит в устойчивой, конвенциональной связи ряда “означающих” (форм или формативов) с рядом “означаемых” (смыслов, значений), то оправданным представляется перенос этого термина и на конвенциональные связи теперь уже самих знаков с другими составляющими коммуникации (Ситуацией, Темой, Коммуникантом и т.д.). Так как речь здесь идет в основном о конвенциях употребления знаков, узус можно назвать конативным Кодом.
Ранее отмечалось, что собственно “речь” (и, соответственно, узус) начинается в языковой таксономии с уровня высказывания. Для описания части дискурсивных “специалий” подходит категория внутриязыковой формы смысла, уже неоднократно использовавшаяся при анализе линвгоспецифических феноменов. Это касается, в частности, некоторых элементарных ситуативных номинаций, у которых отмечаются явные межъязыковые (или, точнее говоря “межъузуальные”) несовпадения в селекции признаков этих ситуаций, ср.:
 
 
Es regnet
(= Дождит) Идет дождь
Ich bin fremd hier
(= Я здесь чужой) Я впервые в этом городе
Ich gehe zum Bäcker
(= Я иду к булочнику) Я иду в булочную
 
Для подобных случаев можно предложить – по аналогии с существующей “внутренней формой слова” – термин “внутренняя форма высказывания”.
Среди устойчивых речевых актов, которые называют и речевыми клише, речевыми стереотипами, этикетными формулами и т.д., можно также обнаружить немало параллелей с лингво-специфическими смыслами, ср. немецко-русские контрасты в группах:
• приветствия: из целого ряда примеров изберем руС. Здравствуйте!, которое: (а) – не имеет аналога в немецком узусе по отобранным для номинации признакам (мотивации); (б) – не зависит от времени суток (как нем. Guten Tag, Abend! и т.д.) и от типа текста, его можно использовать, например, в письмах (объем значения и дистрибуция); а также (в) –не имеет региональных синонимов, ср. швейц. Grüzi!, южнонем. Grüß Gott! или австр. Servus! (прагматические и региональные коннотации).
• прощания: в качестве одного из многих примеров можно привести нем. Auf Wiederhören!, применяющееся строго при завершении телефонных разговоров (соотношение специалияx – лакунаy), специфическим является также отношение производности (Auf Wiederhören! означает буквально До следующего слушания! и является производным от стандартно-ситуативного Auf Wiedersehen (= До следующего видения).
•  руС.: Осторожно, злая собака! И в этих разноязычных речевых клише кристаллизируются различные признаки экстралингвистической ситуации.просьбы и предупреждения: ср. надписи на дверях – нем.: Drücken! (Нажать!), англ.: Push! (Толкать!), руС.: От себя, или таблички на заборах: нем.: Vorsicht! Bissiger Hund! (= Осторожно! Кусачая собака!) 
Можно установить и гораздо более тонкие различия во “внутридискурсивной” форме смысла: так, при диктовке телефонных номеров в русском узусе принято группировать цифры в сотни и десятки, а в немецком – преобладает тенденция перечислять их по одной: например, известный немецкий полицейский сериал В полицию звонить 110 в оригинале звучит Polizeiruf eins-eins-null. Эта особенность немецкого узуса, вероятно, восходит к лингво-специфическому фактору: характерной чертой немецкой грамматики является то, что при образовании числительных от 21 до 99 единицы ставятся перед десятками, в связи с чем их восприятие при диктовке затруднено. Можно сказать, что в этом примере проявляется такой признак внутриязыковой формы как “порядок следования элементов”.
Специфика организации дискурса на различных языках обнаруживается и в более сложных речевых действиях. Типичная просьба у окошечка железнодорожной кассы в Германии Einmal (1) Leipzig (2), einfach (3), zweiter (4)! (Один раз, Лейпциг, простой, второго) имела бы следующий коррелят в СНГ (цифры после 4 означают отсутствующие в немецком узусе элементы): Один (1) билет (5) до (6) Липецка (2), на 20-е августа (7), поезд №...(8), плацкартный (4). Как видим, речевое действие “Заказ железнодорожного билета” является в русском узусе более объемным и имеет несколько иной порядок следования, что частично объясняется его культурно-специфическим фоном (см. раздел (3.3.3), а частично случайными причинами, ср. отсутствие признака (3) в русском узусе: пассажир в СНГ обычно выражает свое желание иметь обратный билет (актуализация признака “внутренней формы” эксплицитность/имплицитность). С другой стороны, в немецком варианте отсутствуют предлоги.
 Guten Tag! с практически идентичной внутренней формой, в которой, однако, немецкое приветствие имеет редуцированную версию Tag! или даже Tach!, а русская – нет .В последнем примере мы наблюдаем актуализацию одного из наиболее важных механизмов узуса – редукции и компрессии внешней и внутренней языковой форм, которые не обязательно совпадают в разных языках. Так, возвращаясь к рассмотренной только что группе приветствий, можно отметить коррелятивную пару Добрый день! 
Другой дискурсивной специалией редуцированного типа в немецком узусе является Bitte? в качестве ответной реакции на вопрос, который коммуникант прослушал или не понял. Русские в такой ситуации предпочитают полные вопросы вроде: Вы что-то сказали? или Простите, не понял!
Относительно много проявлений речевой специфики встречается среди обращений, которые, как мы уже упоминали, располагаются в области пересечения факторов конативный Код – Партнер по коммуникации. Очень своеобразная ситуация с обращениями сложилась в постреволюционной Советской России: наиболее распространенные ранее господин/госпожа были запрещены из идеологических соображений (можно сказать, что здесь состоялось очуждение благодаря актуализации внутренней формы, ср. лозунг У нас господ нет!); в официальной сфере получили наибольшее распространение обращения товарищ и гражданин, в личном общении приходилось обходиться комбинациями личное имя – отчество, а также эрзац-обращениями типа мужчина или девушка. В настоящее время предпринимаются попытки реактуализировать старые обращения, насколько они, однако, окажутся успешными, пока неясно. 
Немецкая система обращений также находится в фазе перестройки. Так, например, практически вышло из употребления обращение Fräulein; попытки его использования в МКК со стороны иностранцев приводят обычно к недоразумениям (возникновению неловких ситуаций). Вообще, надо заметить, что в преподавании МКК обращениям следует уделять особое внимание, так как они представляют очень “чувствительную” сферу коммуникации – аспект взаимоотношений между коммуникантами.
3.2.2.2. Макродискурсивные специалии
Категория узуса может быть распространена и на более крупные единицы дискурса: Л.К. Латышев, в частности, относит к сфере узуса ораторские традиции, обычаи построения газетной статьи и т.п. (ЛАТЫШЕВ 1988: 85), но, с нашей точки зрения, целесообразнее было бы зарезервировать категорию узуса за сегментами дискурса величиной до высказывания. Специалии большей величины возможно назвать макродискурсивными.
Как было указано выше, именно этой области уделялось особое внимание в “номинальной” теории МКК (преимущественно в ФРГ), поэтому как раз здесь было накоплено особенно много научных данных.
Значительная их часть относится к деловым переговорам. Процесс переговоров состоит из нескольких фаз, которые в различных культурах часто не совпадают. Одну из таких фаз составляет уже упоминавшийся small talk – своего рода “разогревающий” отрезок коммуникации, который служит не обмену информацией как таковой, а установлению добрых человеческих взаимоотношений между коммуникантами; в его организации существует немало межкультурных различий (ср. германо-финские контрасты в (TIITTULA 1995: 307)).
Фатические отрезки коммуникации могут размещаться не только в начале, но и посреди беседы: например, была подмечена склонность многих немцев рассказывать анекдоты в середине переговоров с китайцами (GÜNTHNER 1991: 298) . Согласно наблюдениям Р. и В. Сколлон, анекдоты и шутки даже стали неписаным правилом для начала беседы в североамериканских деловых кругах (SCOLLON, SCOLLON 1995: 26).
К числу “бессодержательных” сегментов интеракции можно отнести и некоторые переговорные ритуалы, какие встречаются, например, на Востоке:
“... при покупке товаров и торговец, и покупатель называют вначале свои крайние цены, чтобы затем встретиться где-нибудь посередине. (...) После достижения согласия и торговец, и покупатель часто жалуются на якобы неудачную для них сделку, т.е. даже задним числом продолжают защищать свои первоначальные крайние позиции, хотя втайне оба весьма довольны торговлей, т.е. практическим результатом (KÖNIG 1993: 31).
 специфическая реакцияу, ср. столкновение немецких и японских привычек в отношении прозвучавшей критики: отсутствующая реакцияу. Возможен и вариант импульсх Довольно многими особенностями отличаются дальневосточные дискурсивные стили, причем часть из них поддается описанию в терминах “внутренней формы”. Например, привычка китайцев не отвечать на неудобные для них вопросы, о которой упоминает С. Гюнтнер (GÜNTHNER 1991: 299) поддается описанию как разновидность внутренней формы импульсх 
“Когда японский начальник меня в чем-либо упрекал, я всегда старался объяснить ему причины своего поведения. Он же считал, что я непослушен. (...) В Германии в схожей ситуации принято, даже без приглашения, называть причины” (SUGITANI 1996: 242).
Неоднократно подмеченная склонность китайцев к медленному развертыванию фоновой информации, предшествующей переходу к главной информации, и обратная стратегия американцев  (см. (GÜNTHNER 1991: 310)) могут быть проинтерпретированы как признак внутренней формы специфический порядок следования элементов смысла, а также сгущение смысла на определенных участках дискурсивной цепи. Интересно, что подобные наблюдения имеются и о культурах, которые столетиями (или даже с момента своего возникновения) живут рядом друг с другом (например, о немецкой и французской культурах), ср.:
“Французам бросается в глаза, что многие немцы стараются подкрепить свои высказывания фоновой информацией и фактами. В то время как они с нетерпением ожидают перехода к сути проблемы или к следствиям, вытекающим из сказанного, немцы формулируют свои, на их взгляд, обстоятельные и детальные разъяснения, следствия которых по отношению к предмету обсуждения выясняются лишь к концу выступления. – Наоборот, у многих немцев аргументация во французском речевом стиле, для которой характерны ссылки на авторитеты, отклонения от темы, ассоциации и игра слов, вызывает скорее растерянность” (MÜLLER 2000: 28-29).
Еще одну специфически китайскую дискурсивную технику – “пи лао женг” (“усталость в борьбе”), состоящую в бесконечном растягивании времени переговоров (GÜNTHNER 1991: 314), можно определить как равномерное распределение энергии на все участки дискурса.
Представителей Дальневосточной и Юго-Восточной Азии часто упрекают в “непроницаемости” или “скрытности”. Впрочем, и у азиатов есть свои претензии к европейцам:
“Одна сторона запутывается в клише типа: ‘Китайцы – скрытны. Никогда не понимаешь, чего они в действительности хотят. Они ничего не говорят прямо’, в то время как другая сторона также без разбора заявляет: ‘Немцы  агрессивны, оскорбительно прямы, нетерпеливы, неотесаны, бескультурны’” (GÜNTHNER 1991: 298).
С точки зрения внутриязыковой формы смыслов это явление может быть соотнесено с оппозицией имплицитность/эксплицитность, и речь здесь, очевидно, должна идти об имплицитности/эксплицитности введения Темы и ее обсуждения.
Возражение (противоречие, выражение несогласия) как элемент дискурса представляется вообще “европейско-специфическим”, и его корни можно отыскать еще в “Диалоге” Сократа (см. (MÜNCH 1992: 32)). В любом случае оно относится к наиболее глубинным слоям европейского риторического инструментария, ср. по этому поводу мнение Х. Коттхофф:
“В противоположность им (японским конвенциям – П.Д.) мы не кажемся себе некультурными, когда возражаем друг другу и вступаем в настоящие дебаты из-за несовпадающих точек зрения – напротив. Пособия по риторике и аргументации стремятся как можно лучше научить нас тому, как ослабить позиции других и добиться того, чтобы возобладала твоя собственная позиция. В различных западных культурах  считается чуть ли не признаком хорошего тона бросать вызов своему визави” (KOTTHOFF 1991: 325-326).
 шведский именно немцы выступают “перебивающей стороной”, ср.:На поверхностном уровне “возражение” выражается, среди прочего, в смене говорящего (turntaking). И здесь обнаруживается немалая доля дискурсивной специфики: так, согласно данным К. фон Хельмольт, немцы перебивают партнера гораздо реже, чем французы; перебивание служит у них, в основном, сигналом несогласия (HELMOLT 1997: 81-82). Интересно, однако, что в сопоставляемой паре немецкий 
“Шведские собеседники перебивают лишь в исключительных случаях, в моем материале таких случаев нет вообще. Бросается в глаза тем не менее, что немецкие участники дискуссии делают это даже в той ситуации, когда они явно уступают с точки зрения владения языком” (STEDJE 1990: 36).
Целый ряд дискурсивно-специфических явлений систематизирован в уже цитировавшейся работе Б.-Д. Мюллера (MÜLLER 2000). Часть из них поддается описанию в терминах внутренней формы: в частности, привычка немецких участников переговоров не возвращаться к однажды уже обсужденным пунктам повестки дня (MÜLLER 2000: 28) может быть расценена как деятельностный признак однократная попытка или как одна из составных частей перфекционизма.
Совокупность дискурсивно-специфических явлений, по аналогии с понятием внутриязыковой формы смысла, может быть объединена под категорией внутридискурсивной формы смысла.
3.2.2.3. Паралингвистические специалии
Паралингвистические явления должны быть безусловно причислены к сфере дискурса, поскольку наблюдать их можно исключительно в разговорной речи. Феномены, которые обычно называют паралингвистическими (паравербальными, нонвербальными), в нашей терминологии могут быть определены как внешняя форма дискурса.
Одним из наиболее своеобразных феноменов в этой области является молчание и его дискретные единицы – паузы. Молчание представителей чужой культуры часто с трудом поддается интерпретации:
“... сдержанность может расцениваться как настороженность, переговорная тактика или отсутствие интереса” (TIITTULA 1995: 305).
 реакцияу. Согласно данным С. Гюнтнер, многие немцы неверно истолковывают отсутствие ответной реплики со стороны своих китайских собеседников и переспрашивают – при всём этом молчание китайцев должно означать, что затронутая тема им не нравится (GÜNTHNER 1993: 52).Таким образом, мы имеем здесь дело с типом контраста молчаниех 
Классическим примером паралингвистических специалий этого рода являются долгие паузы североамериканских индейцев, упоминание которых можно часто встретить в специальной литературе (ср. например: (HESS-LÜTTICH 1990: 55)). На европейском континенте самыми большими молчунами считаются финны. Их долгие паузы (а также нисходящая интонация) часто заставляют, например, немецких партнеров по общению предполагать, что те уже закончили свою реплику, и наступила их очередь вступать в дискуссию. Преждевременная – с точки зрения финнов – смена говорящего нередко приводит к жалобам на невежливо-бесцеремонный стиль коммуникации немецких бизнесменов (MÜLLER 1991: 30).
Правила речевого этикета требуют, чтобы паузы не продолжались слишком долго, поэтому возникает необходимость заполнять их. Средства, служащие этой цели, называют обычно заполнителями пауз: в немецком языке чаще всего используются заполнители Na ja..., Tja..., Ahja..., Also..., So ist es..., Mhm..., покашливание и т.д. Практически ни один из них (отвлекаясь от покашливания) не совпадает с русскими заполнителями (Ну..., Вот..., Значит..., Гм... и т.д.).
Важную роль в дискурсивной интеракции играют т.н. “слушательские сигналы”:
“Когда говорящий расставляет акценты, то слушатель поддерживает его в этом кивками головы, интенсивным взглядом, сигналами ‘гм’. Кооперация на интонационном уровне представляется особенно важной прежде всего в вопросно-ответных сегментах. Когда ответы не поступают в тех местах, где ожидаются, это приводит к очевидным сбоям в ритмике разговора. Говорящий заикается, меняет положение тела, перефразирует сказанное. Ритмическая комплементарность позволяет делать выводы о имплицитной и эксплицитной информации, содержащейся в сообщении и создает ‘чувство Мы’ (солидарности, сопринадлежности)” (KOTTHOFF 1994: 78).
По данным культурно-контрастивных исследований, в японском дискурсе используется в три раза больше слушательских сигналов, чем в американском ; немецкие реципиенты посылают гораздо больше таких сигналов, чем китайские (GÜNTHNER 1993: 180). Специалией китайской организации дискурса являются т.н. “эхо реципиента” (“слушательские эхо”), т.е. повторение слушателем части только что сказанного партнером по коммуникации как бы в подтверждение того, что информация дошла до получателя (GÜNTHNER 1993: 47).
Дискурсивно-специфические явления могут быть связаны также с интонацией и супрасегментальным ударением:
“... нисходящая интонация во многих европейских языках соответствует утвердительному предложению, но в некоторых южно-индийских , напротив, –  вопросу. Модуляция высоты тона у британцев представляется нам несколько аффектированной, в то время как там она считается нормальной для ‘образованного’ человека. В европейских языках ударение ставится на том, что кажется говорящему особенно важным, а в юго-восточных языках сильнее ударяется вводная часть, отсылающая к уже изложенному” (LOSCHE 1995: 48).
Подобные примеры можно отыскать и в более родственных языках – в частности, немецкая нисходяще-восходящая интонация в предложениях типа Hast du diese Aufgabe selbst gelöst, oder hat dir dein Vater geholfen? многим русским кажется признаком иронии, подвоха и т.п.
Паралингвистическое средство громкости голоса  в некоторых африканских и арабских языках используется для того, чтобы добиться смены говорящего:
“Такое одновременное, громкое говорение не соответствует нормальной схеме ведения разговора в европейских культурах, где является индикатором спора и иных проблем во взаимоотношениях между коммуникантами” (KNAPP 1995: 15).
3.2.3. Очуждение в корреляции языковой Кодх – языковой Коду и Дискурсх – Дискурсу
Свидетельством того, что язык способен “очуждаться”, может послужить немецкое слово Fremdsprache (“иностранный язык”, буквально означающее “чужой язык”). Эта параллель в свое время бросилась в глаза авторитетному немецкому лингвисту и филологу Х. Вайнриху, опубликовавшему в 1985 году  статью с названием “Fremdsprachen als fremde Sprachen” (= “Иностранные языки как чужие языки”). Правда, он сконцентрировался, к сожалению, лишь на самом низком уровне языка – фонетике и графемике. Тем не менее, в ней содержатся отдельные мысли, перекликающиеся с развиваемой в этой работе концепцией очуждения, ср. его определение акцента как
“... остающейся, несмотря на возможно совершенное в остальном владение языком, чуждости” (WEINRICH 1993: 143-144).
На наш взгляд, постановка вопроса, предложенная Х. Вайнрихом, может быть трансформирована в еще более масштабную проблему, в том числе и лингвофилософского характера, а именно, “иностранный язык как очужденный язык”. Ее основной тезис может быть сформулирован следующим образом: “очужденный” Языкх не равен “своему” (т.е. родному) Языкух, и мы вправе рассматривать их как относительно автономные формы существования данного языка. В этом смысле категория “очужденного языка” способна послужить родовым понятием для таких языковых вариантов, как ученический язык, язык мигрантов, детский язык, афазия и т.д. (ср. (BÖRNER, VOGEL 1994: 13)). В настоящей работе мы будем ориентироваться прежде всего на ученический язык (включая его использование после формального окончания обучения) как наиболее “прототипический” вариант очужденного языка.
Решающим различием очужденного (иностранного) языка по отношению к “своему” (родному) языку является то, что он – образно говоря – “записывается” не на “чистом листе” детского сознания, а поверх уже существующих языковых знаний и сведений о мире. Используя другую метафору, можно сказать, что “клетки” языкового сознания по истечении определенного периода онтогенетического развития личности оказываются, во-первых, в большой степени заполненными, а, во-вторых, “размеры” (конфигурация, формы) самих “клеток” языкового сознания у людей, выросших в разной языковой среде, не совпадают. Задача “полного” изучения иностранного языка потребовала бы поэтому вытеснения и перестройки уже зафиксировавшихся формально-содержательных структур в сознании человека, что вряд ли возможно в обычных условиях и по достижении определенного возраста.
Нижеследующий тезис Ф.Й. Хаусманна, выдвинутый им в отношении лексикона, будет верным, очевидно, и для других подуровней языка:
“Носитель иностранного языка никогда не достигнет знания словарного запаса, каковым обладает носитель родного языка. Словарный состав иностранного языка в действительности не поддается изучению” (HAUSMANN 1993: 472).
В лингводидактике специфика очужденного языка была давно осознана и – главным образом под именем “ученического языка” – неоднократно подвергалась моделированию: ср. модели “аппроксимативной системы” (Немзер и Слама-Казаку), “компромиссной системы” (Филипович), “переходного языка” (Раабе), “гипотезы промежуточного языка” (Зелинкер), модели “семантических окаменелостей” (Лауербах), модели “комплексирования” (Кордер) и др. (цит. по: (SZCZODROWSKI 1991: 221)). Уже сами перечисленные названия концепций отражают основные свойства “ученического языка”, которые приписываются ему авторами, а именно ограниченность, переходность и полифункциональность форм. Для низших уровней владения языком, например, характерны такие признаки симплификации (упрощения), как потеря пассива, обеднение лексикона, предпочтение инфинитива, презенса, мужского рода, а также функциональной редукцией. Ключевым словом в этом списке является, безусловно, редукция; не случайно К. Кнапп по схожему поводу также говорит о редукции модальности и редукции значения как сущностных свойствах ученического языка (KNAPP 1996: 70).
Перечисленные свойства ученического языка могут быть соотнесены с такими механизмами очуждения, как когнитивный и конативный редукционизм. Кроме того, сюда же можно отнести и редукционизм эстетический – неспособность носителя иностранного языка воспринимать художественно оформленные тексты как эстетический феномен, а также редукционизм креативный, т.е. неспособность использовать иностранный язык творчески – ср. по этому поводу мнение П.И. Копанева и Ф. Беера:
“... Мы часто овладеваем и хорошо владеем лишь рассудочно-логическим пластом или понятийным составом языка, в нашем использовании иностранный язык очень приближен к искусственным семиотическим системам. Как и в них, в нем отсутствует творческое начало, да и вряд ли на нем вообще возможно для нас столь же продуктивное мышление, как на родном” (KOПАНЕВ, БEEР 1986: 90).
На этот счет существует, правда, и прямо противоположное мнение: еще Л. Толстой подметил
“... гипноз экзотичности всякого чужеязычного текста, который воспринимается порою острее родного языка и может показаться поэтичнее, звучнее и образнее, чем он есть на самом деле” (КАШКИН 1987: 352).
Впрочем, это противоречие мнимое, так как здесь проявляется другой механизм очуждения, а именно, экзотизация чужого (прагматическое очуждение).
Схожие процессы можно наблюдать, между прочим, и на уровне лексики: давно известно, что внутренняя форма (мотивация) слов, фразеологических единиц, “мертвых метафор” и т.д. воспринимается изучающими (и использующими) иностранный язык гораздо чаще и экспрессивнее, чем носителями родного языка, которые ее в большинстве случаев не регистрируют вообще (см. (ДЕВКИН 1990: 36)). Можно предположить, что здесь мы имеем дело с очуждением в традиционном, литературоведческом смысле этого термина (“дезавтоматизация” восприятия).
Реактуализация внутренней формы наблюдается иногда и при восприятии узуальных клише ритуального характера, ср.:
“Так, немецкий бизнесмен может недоумевать, если он в дальнейшем ничего не услышит о своем финском деловом партнере, сказавшем в конце переговоров Palataan asiaan ‘Мы еще вернемся к этому’. Наряду со своим буквальным значением, это выражение может служить средством отказа, позволяющим ‘сохранить лицо’ как себе, так и другому” (TIITTULA 1995: 301).
Немало межкультурных конфликтов в Советском Союзе (например, среди проходивших службу в армии) вызывалось тем, что представители некоторых кавказских и среднеазиатских народов слишком буквально интерпретировали отдельные русские ругательства (в особенности те из них, где фигурирует слово “мать”), что стало даже экономическим фактором: существуют, например, указания на то, что многие узбеки не хотели идти на производство, потому что они “... не привыкли, чтобы трогали их мать” (Шадиев Р., замдиректора экономического института Узбекской Академии наук, Мегаполис-Экспресс, 6/1990, С. 13).
Последние примеры можно расценить и как проявления интерференции – одной из разновидностей очуждения, заслуживающей отдельного обсуждения. Обоснование этой категории связано прежде всего с именами Й. Юхаша и У. Вейнрейха. И тот, и другой определяли интерференцию, главным образом, как отклонение от языковой нормы под влиянием другого языка (JUHASZ 1970: 9; ВЕЙНРЕЙХ 1979: 22).
 межкультурная интерференция. игнорантность (незнание), межъязыковая интерференция  интерференция, интерференция  внутриязыковая интерференция, смешение языков Простое, на первый взгляд, лингвистическое явление интерференции в действительности представляет собой довольно противоречивый феномен, ср. ряд оппозиций, в рамки которых она помещается: межъязыковая интерференция 
 интерференция, которое, например, у У. Вейнрейха проводится недостаточно последовательно. Дело в том, что “смешение языков” относится, скорее, к системно-языковому (т.е. социальному, а не индивидуальному) уровню и в нашей классификации МКК соответствует типу заимствование, основанному на механизме освоения.Приглядевшись внимательнее к приведенным оппозициям, можно заметить, что под этим понятием достаточно произвольно объединяются явления совершенно разной природы. Так, “норма”, как было показано выше, находится в тесной взаимосвязи с другими языковыми модусами и, в частности, с “языковой системой”. Это уточнение необходимо, в частности, для разграничения понятий смешение языков 
Игнорантность (незнание), в свою очередь, может быть истолкована как крайняя степень когнитивного очуждения (признак “отсутствующее знание”). В случае же внутриязыковой интерференции мы имеем дело с ее ослабленным вариантом (признак “неполное знание”), в форме т.н. сверхгенерализации, проявляющейся в ошибках типа нем. “Ich habe* gekommen”, “Gebe* mir”  или руС. “Я буду* сделать”, “горячее* кофе”, “Я видю*” и т.д. Это истолкование интерференции относится к числу наиболее употребительных в лингводидактике, однако ее механизм при всём этом часто остается не до конца понятым: неясным остается, в частности, нормы какого языка обусловливают в данном случае интерференцию. Можно предположить, что “интерферирующим субъектом” здесь выступает “идеальная” или “хорошая”  языковая система, которая, в сущности, и осваивается на первом этапе изучения иностранного языка.
Что же касается наиболее часто встречающейся межъязыковой интерференции, то ее в большинстве случаев  можно определить как ложное освоение (т.е. перенос форм и структур “своего” в “чужое”). Интерференция этого рода охватывает широкий круг ошибок и отклонений от нормы, начиная от акцента и кончая непривычным построением аргументации или стилистическими шероховатостями. Бóльшая часть интерференционных ошибок на номинативном уровне вызывается воздействием внешней и внутренней формы родноязычных знаков и структур, как это, например, имеет место в случаях, когда носители русского языка переводят немецкое слово Radiator как “радиатор” (автомобиля), а Feierabend – как “праздничный вечер” .
 межкультурная интерференция в литературе по МКК можно встретить относительно редко. К числу немногих высказываний по поводу интерференции, в которых культурное эксплицитно отделяется от языкового, можно отнести замечание Э. Апельтауера о том, что к ошибкам, обусловленным прагматической интерференцией, люди относятся с меньшей толерантностью, чем к ошибкам, восходящим к интерференции языковой (APELTAUER 1996: 778-779), а также нижеследующие слова Х. Баузингера:Противопоставление межъязыковая 
“Во многих случаях языковая интерференция прямо указывает на культурную – существует даже культурная интерференция , которая не проявляется в языковой форме. Я имею в виду т.н. ‘изоморфизмы’, когда слово иностранного языка непосредственно, можно сказать, наивно отождествляется со словом родного языка без учета качественной разницы, маркирующей собственно значение. ‘Platz’ и ‘piazza’ – это соответствия, и конечно, перевести ‘Platz’ словом ‘piazza’ не будет неверным; но тем самым механическая игра красных и зеленых фаз или величественная пустота, выражаемые словом ‘Platz’, отождествляется с центром самой оживленной коммуникации” (BAUSINGER 1987: 6).
С точки зрения русского языка (площадь) в этой цитате интересен пассаж о “механической игре красных и зеленых фаз”, который для читателя из бывшего СССР наверняка окажется непонятным: скорее всего, Х. Баузингер имел в виду разноцветную окраску фасадов домов, окружающих средневековые площади в Германии.
Схожий эффект можно наблюдать также при восприятии абстрактных и обыденных понятий вроде “работа”, “дружба”, “автомашина” и т.д. (ср. (HESS-LÜTTICH 1989: 178; ELBESHAUSEN, WAGNER 1985)). Интерференцию этого рода можно назвать сигнификативной  интерференцией, имея в виду, что общий сигнификат (совокупность дифференциальных и интегративных сем) провоцирует у изучающих иностранный язык интерференцию культурно-специфических денотативных (“фоновых”) сем.
В остальном же, термин “межкультурная интерференция” следовало бы, на наш взгляд, зарезервировать для случаев ложного освоения в неязыковых областях “поведение”, “деятельность”, а также при интерпретации Ситуации.

3.2.4. Несовпадения в неязыковых Кодах

3.2.4.1. Несовпадения в соматических Кодах
Тезис о том, что в коммуникации задействован не только язык, но и другие семиотические системы, является ныне бесспорным. Большинство исследователей МКК, однако, ограничивается в своих обзорах рассмотрением кода жестики и сопутствующих явлений.
Пожалуй, наиболее подробное перечисление невербальных средств коммуникации дает М.Д. Городникова: наряду с традиционными мимикой, жестикой, и телодвижениями (которые обычно называют кинесикой) она перечисляет также зрительный контакт (обмен взглядами, направление взгляда, выражение глаз), семантически значимое использование времени (хронемика), пространства (проксемика) и физического контакта (такесика) (GORODNIKOVA 1990: 101).
Представляется, что хронемика и проксемика несколько выпадают из приведенного ряда, так как, во-первых, не имеют своим “инструментом” человеческое тело, а во-вторых, охватываемые ими “знаки” не являются дискретными, что, как было показано выше, является необходимым условием Кода в узком смысле. Для того чтобы разграничить эти явления, коды, так или иначе связанные с человеческим телом, можно назвать, вслед за Е.М. Верещагиным и В.Г. Костомаровым (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1983: 199) соматическими.
Логическим основанием для классификации соматических знаков могут послужить “анатомически отграничиваемые части тела”, ср. попытку Г. Оттерштедт:
• жестика: конечности (руки, ноги)
• мимика: лицо (брови, веки, область рта)
• зрительный контакт: глаза (движение зрачков, глазная ось) (OTTERSTEDT 1993: 59).
Важной методологической проблемой при обсуждении невербальных кодов является вопрос о статусе эмоций, которые в традиционных семиотических типологиях обычно помещаются в разряд “признаков”, или “симптомов”. Это важно прежде всего потому, что многие из них являются физиологическими реакциями (и тем самым универсалиями) и принадлежат, как упоминалось ранее, скорее, ведению этологии, чем культурологических дисциплин.
 свободно. Другими словами, каждая культура предписывает своим носителям, насколько свободно они имеют право выражать свои ярость, радость, страх и т.д. Отсюда следует, что мы имеем здесь дело не столько с коммуникацией самой по себе, сколько со свободой самовыражения, которое, правда, суггестивно может воздействовать и на партнера.Существуют одновременно неоспоримые свидетельства в пользу того, что, будучи в принципе универсальными, эмоции и чувства могут находить специфическое выражение в разных культурах. Это выражение, впрочем, достаточно легко описывается простой бинарной шкалой с полюсами сдержанно 
Одним из “топосов”, циркулирующих в интеркультуралистике относительно выражения эмоций, безусловно, является “азиатский смех”:
“Китайских девушек учат не улыбаться слишком часто и не показывать при всём этом зубы, что приводит к одинаковому выражению лица, которое представителями западной цивилизации расценивается как лукавое или пустое, а людьми с Востока – как счастливое. На Западе, напротив, людей поощряют к тому, чтобы много улыбаться” (ARGYLE 1972: 138).
Еще одной функцией китайского смеха или даже похихикивания считается сокрытие растерянности в ситуациях, угрожающих “лицу” индивида (GÜNTHNER 1993: 264). В некоторых других азиатских культурах, например, в Индонезии, смех может служить средством для того, чтобы “изгнать” печаль и тоску (даже в случае смерти кого-либо из родственников), а также иные негативные эмоции (BRISLIN ET AL. 1988: 112).
Бывший СССР в этом отношении можно было причислить к самым “неулыбчивым” странам. Довольно мрачное выражение лиц у пешеходов на улицах советских городов большинством наблюдателей объяснялось тяжелыми условиями жизни. Это наблюдение, если и верно, то лишь отчасти – по крайней мере, поговорка “смех без причины – признак дурачины” существовала задолго до 1917-го года. С другой стороны, улыбки людей Запада часто воспринимались в нашей стране как неискренние, фальшивые и т.д.
Зрительный контакт также относится к мимическим средствам выражения, у которых обнаруживается культурная специфика, ср.:
“В западных культурах важным считается прямой контакт глаз. Если человек не смотрит на партнера, его могут посчитать неискренним; распространено мнение: если человек отводит глаза, ему нельзя доверять. В некоторых культурах Азии, напротив, прямой взгляд в глаза другому означает неуважение. Азиатским женщинам, как правило, запрещено смотреть в глаза другим людям – как женщинам, так и мужчинам; единственное исключение составляет супруг” (MALETZKE 1996: 77).
Гораздо больше культурно-специфических знаков можно отыскать среди жестов. В отличие от большинства единиц мимики, жесты представляют собой “настоящие” знаки. В качестве “формативов” выступают в этом случае определенные конфигурации конечностей и действия, выполняемые при их помощи. Значения жестов соответствуют пропозитивному уровню языковых знаков, т.е. уровню высказывания. У жестов наблюдаются те же семасиологические процессы, что и у вербальных знаков: полисемия, антонимия, синонимия и т.д. С точки зрения межкультурной коммуникации, особый интерес представляют лакунарные (отсутствующие) или “омонимичные” в одной из сопоставляемых культур жесты, способные приводить к недоразумениям в МКК. В немецко-русском противопоставлении таковым является, например, жест “фиги” (“кукиша”), который в русском культурном ареале используется в значении грубого отказа, а в Германии относится к числу обсценных, непристойных. Жестовое действие “постучать костяшками руки о стол” означает в Германии достаточно нейтральные приветствие или прощание (обычно в пивной), а в бывшем СССР имеет два других, прагматически “заряженных” смысла:
а) “некто глуп, как дерево” и
б) “не дай Бог сглазить” (тьфу-тьфу).
У жестов можно отметить и определенную культурно-специфическую дистрибуцию (контексты употребления), ср. корейскую вариацию жеста “стук в дверь”:
“В Корее ранее было принято сигнализировать о своем приходе покашливанием. Сейчас его вытеснил стук, однако при всём этом не ожидают, как на Западе, ответа ‘Войдите!’. В общественных туалетах вместо этого принято отвечать на стук ответным стуком, чтобы помешать войти” (OTTERSTEDT 1993: 30).
3.2.4.2. Несовпадения в предметных Кодах
Наряду с “языком тела” и “языком пространства” (последний, вместе с “языком времени”, рассматривается ниже) Х. Бартоли выделяет
“... объектный  язык, который может находить свое выражение в одежде, прическах или украшениях” (BARTHOLY 1992: 178).
Опираясь на этот термин, можно предложить категорию предметных кодов. “Предметность” в данном случае истолковывается в широком смысле и охватывает также предметные действия.
В современном обществоведении исследование этих кодов связано прежде всего с именем французского семиолога Р. Барта. Нет недостатка в призывах интегрировать результаты его изысканий в интеркультуралистику, например, в страноведение (ср. (HANSEN 1993b: 103)). Реализации этого пожелания мешают, однако, несколько препятствий, в частности, “монистическая” ориентация концепции Р. Барта, а также то, что обычно считается ее преимуществом – структуралистский подход, который исповедовал этот автор. Р. Барт позаимствовал из структурализма идею разграничения “языковой системы” и “речи”, а также методологию дистинктивных оппозиций и попытался использовать их для семиотического моделирования таких жизненных сфер, как одежда, питание и мебель (см. например, (BARTHES 1979: 24-26). При этом он столкнулся с типичной, на наш взгляд, проблемой всех структуралистов: в языкознании метод дистинктивных оппозиций хорошо функционирует на уровне фонем, хуже – на морфемном и лексическом уровне и плохо – на уровне предложения/высказывания. Если учесть, что большинство предметных знаков в исследованных Бартом областях носит как раз предикативный или пропозитивный характер (типа а есть б) , можно придти к выводу, что семиологически-структуралистский подход Р. Барта вряд ли принесет много пользы в прикладных направлениях интеркультуралистики.
Одна из областей, где он все же может оказаться небесполезным – это т.н. символическое или остентативное потребление (BOURDIEU 1974: 60-61) определенных товаров. Как отмечают П. Мог и Х.Й. Альтхаус, речь при всём этом не обязательно должна идти лишь о поглощении икры, омаров или шампанского – некоторые шансы для самопрезентации и самореализации открывают уже кофе, минеральная вода и пиво (MOG, ALTHAUS 1993: 142).
Один из излюбленных предметных знаков этого рода представляют собой в Германии автомобили. Известными символами статуса являются там, например, дорогие марки “Мерседес” и “БМВ”; символами альтернативного, нонконформистского стиля жизни издавна считается легендарный “Ситроен”-“утка” и – до недавнего времени – “Опель”-“Манта”, однако не меньшим потенциалом для самопрезентации обладает и, на первый взгляд, ничем не выделяющийся “Фольксваген-“Гольф”:
“Популярный ‘народный автомобиль’  “Гольф” не является обезличивающим средством передвижения, а открывает благодаря своим многочисленным модификациям все возможности для тонкой внутренней дифференциации. Солидного трудягу “Гольф”- дизель” и “Гольф”-“GTI” (кабриолет, белый стайлинг, кожаные сиденья) разделяют миры, однако даже, казалось бы, незначительные различия в тщательно проработанной производственной гамме и в индивидуальных изменениях (окраска, спойлеры, наклейки) на удивление точно сигнализируют предполагаемый статус их владельцев” (MOG, ALTHAUS 1993: 118).
Не меньшую роль среди символов статуса в Германии играют путешествия, поездки в отпуск, на отдых и т.д.:
“Разным странам приписывается разная же ценность с точки зрения престижа: родные края или экзотика, образование или свободное время, организованный или индивидуальный туризм – это в высшей степени дифференцированное отпускное поведение отражает не только специфические потребности и экономические возможности, но и функционирует одновременно как тонко отлаженная знаковая система социальной дистинкции” (MOG, ALTHAUS 1993: 29).
Хорошо известна статусообразующая функция одежды, украшений, парфюмерных изделий, часов и т.д. Предметными символами особого рода являются магазины, в которых человек обычно делает покупки:
“Ты можешь скомпрометировать западника (имеется в виду житель бывшей Западной Германии – П.Д.), спросив его перед коллегами: ‘Это я не вас вчера видел в Альди ?’” (“Frankfurter Rundschau”, 28.11.1992, S. 58).
Большинство из перечисленных и других знаков этого рода носит культурно-специфический характер, особенно в супракультурной перспективе: очевидно, что символы статуса в Германии, в СНГ или, скажем, в Китае не будут совпадать. Примечательным примером в этой области могут послужить автомобили – символы статуса: пресловутый 600-й “Мерседес” играет эту роль как в СНГ, так и в Германии (там он, правда, называется “Мерседесом” S-класса), однако аналогичную функцию в Германии выполняют также “Порше”, “Бентли” и кабриолеты различных марок, малопопулярные у постсоветских нуворишей.
Автомобили могут символизировать не только статус, но и определенный исторический период – в частности, автомобиль “Фольксваген”-“жук” стал в Германии символом эпохи знаменитого “экономического чуда”.
Возвращаясь к символам статуса, нужно отметить, что группа символов (которые здесь понимаются не в семиотическом, а в литературоведческом и психологическом смысле) ими не ограничивается. Особый интерес с точки зрения МКК представляют этнические символы, например, как воплощение гетеростереотипов, ср. целый список немецких этнических символов в нижеследующем отрывке из газетной статьи:
“... Автобан! Сердцевина. Самое немецкое из всех немецких изобретений. Никакой детский сад, никакой рюкзак, никакое немецкое добродушие (Gemütlichkeit) и никакой Гейдельберг не пользуются той славой за границей, какую имеет германский автобан” (“Die Zeit”, 11.06.1993, S. 61).
Другими немецкими этническими символами можно считать “многострадальное баюварское (баварское) клише” (тирольская шляпа, подтяжки, кожаные шорты, пивная кружка (KLEINSTEUBER 1991: 67)), прусскую каску-шишак (FINK 1994:54) или “немецкого Михеля” (забавного человечка в ночном колпаке).
Излюбленными этническими символами являются различные животные (ср. галльский петух, русский медведь); зоонимы довольно часто используются, кроме того, для характеристики человеческих качеств. В литературе по МКК (как, в общем, и в лексикологии) существует тенденция, рассматривать подобные метафоры как языковые образы – так, У. Фикс в разделе, посвященном лексической семантике, упоминает невозможность прямого (дословного) перевода немецкой поговорки “stark wie ein Bär sein” (= “быть сильным как медведь”) на арабский язык (FIX 1991: 141). При этом она упускает из виду, что приведенное выражение имеет отношение не столько к лексической семантике, сколько к более или менее автономной семиотической подсистеме “животные вместо людей”, элементы который могут актуализироваться не только путем лексической номинации, но и, например, через иконические знаки (рисунки, маски и т.д.).
 баран уже упоминался, можно привести и иные примеры – так, Ochse (= вол) в немецкой культуре является символом глупости, а в русской – упорства и выносливости, Hase (= заяц) – символом плодородия и, соответственно, трусости. Как и в случае других знаков, у животных символов встречается явление энантиосемии (развития противоположного значения), ср.:В этой субсистеме обнаруживается немало культурных несовпадений – немецко-русский контраст Schaf (овца) 
“... белый аист, популярный в Германии символ рождения ребенка, сигнализирует в Сингапуре смерть в детской кроватке” (THOMAS, HAGEMANN 1996: 195).
Наряду с животными, относительно важную роль в общественной коммуникации играют также вегетативные символы (ср. канадский клен и ливанский кедр, которые даже изображены на соответствующих государственных флагах). В Германии в ХІХ-м веке
“... дуб стал (...) национальным символом, символом германской свободы, самобытности и силы, противостоящих французскому засилью” (MOG, ALTHAUS 1993: 52).
С тех пор этот символ в значительной мере утратил свою образную энергетику, но отдельные его следы можно наблюдать до сих пор – например, дубовые листья на отдельных немецких монетах. Напротив, русский вегетативный символ – береза – и поныне не утратил актуальности (ср. (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1980: 152-154)).
Самыми элементарными (по структуре) знаками символического характера, очевидно, следует считать отдельные цвета (ср. зеленое знамя ислама, красный, белый, коричневый цвета соответствующих политических движений и т.д.). Цветовая палитра, как известно, ограничена, что обусловливает повышенную межкультурную “омонимичность” цветов (ср. белый цвет как символ траура во многих дальневосточных  культурах).
Цвета, кроме того, часто составляют элементы других предметных знаков – ср. раскраску индейцев, юбки шотландских кланов, спортивные и военные униформы, торговые и товарные марки и т.д.
К самым абстрактным символам в этой области можно отнести числа – ср. символику “счастливых” или “несчастливых” чисел 7 и 13 (в США, например, до сих пор во многих гостиницах отсутствуют 13-й этаж и 13-е номера) или четных и нечетных чисел (например, число цветов в букете).
 3.3. НЕСОВПАДЕНИЯ В КОРРЕЛЯЦИИ ТЕЗАУРУСХ – ТЕЗАУРУСУ
Если в предыдущих разделах речь шла в основном о лингво- или дискурсивно-специфическом кодировании, в общем, универсальных смыслов, то теперь мы обратимся к рассмотрению несовпадений в самих культурно-смысловых системах, или, другими словами, к культурно-специфическим смыслам.
На уровне отдельных носителей культуры эти смысловые системы могут быть представлены как индивидуальные тезаурусы. “Тезаурус” понимается здесь в узком значении – как понятийный или концептуальный “словарь” , т.е. совокупность более или менее дискретных смыслов, которые индивидуум накопил (и накапливает) в своем сознании в течение жизни. “Дискретный” подразумевает в данном случае, что соответствующий смысл обладает, как правило, собственным именем (именами). Согласно некоторым подсчетам, каждый современный язык охватывает примерно 75000 смыслов (ЛЕВИЦКИЙ, СТЕРНИН 1989: 76). Какая часть из них носит культурно-специфический характер, сказать трудно – уже приводившееся мнение Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова о том, что примерно 6-7 % активно использующихся русских слов представляет собой “безэквивалентную лексику”, а примерно половина – лексику “фоновую” (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1983: 64-65), до сих пор никто не смог ни подтвердить, ни опровергнуть.
 уникальные . коммуникативные, а также серийные  культурно-иррелевантные, номинативно-связанные  когнитивные, культурно-релевантные  интернациональные, прагматические  универсальные, культурно-специфические  природно-специфические, культурно-специфические  частично специфические, культурно-специфические  абсолютные, полностью специфические  недискретные, относительные В разделе (3.1) уже упоминались несколько оппозиций, важных для описания и систематизации культурно-специфических смыслов, а именно: дискретные ¬
3.3.1. Серийные культурно-специфические смыслы (реалии)
Начнем наше рассмотрение с дискретных и серийных культурно-специфических смыслов или, иными словами, с реалий. Как уже говорилось ранее, этот термин возник в недрах переводоведения, и соответствующий лексический пласт глубже всего исследовался именно в этом направлении. Наиболее авторитетным трудом в области реалий по праву считается книга болгарских ученых С. Влахова и С. Флорина “Непереводимое в переводе”, поэтому приведем их классификацию реалий (предметное деление) (ВЛАХОВ, ФЛОРИН 1986: 59-63) в сокращенном варианте, чего, на наш взгляд, вполне достаточно для иллюстрации вышеуказанного разряда культурно-специфических смыслов:
• Географическое реалии (прерия, самум, секвойя, коала) – относятся в соответствии с нашими критериями к природно-специфическим смыслам;
• Этнографические реалии
1. Быт:
а) пища, напитки и т.д. (щи, чебуреки, кумыс)
б) одежда (бурнус, кимоно, сари)
в) жилье, мебель и т.д. (изба, чум, буржуйка)
г) транспорт (рикша, ямщик, кэбмен)
2. Труд:
а) люди труда (бригадир, фермер, гаучо)
б) орудия труда (кетмень, мачете, лассо)
в) организация труда (колхоз, ранчо, латифундия)
3. Искусство и культура
а) музыка и танцы (казачок, гопак, тарантелла)
б) музыкальные инструменты (балалайка, там-там, кастаньеты)
в) фольклор (сага, былина, частушки)
г) театр (кабуки, петрушка, хэппенинг)
д) другие искусства и предметы искусства (икебана, маконда)
е) исполнители (миннезингер, трубадур, скальд)
ж) обычаи, ритуалы (коляда, тамада, рамазан)
з) праздники, игры (пасха, День Благодарения, лапта)
и) мифология (Дед Мороз, тролль, вервольф)
к) культы – служители и последователи (лама, ксендз, шаман)
4. Этнические объекты (апач, банту, кокни)
5. Меры и деньги (аршин, фут, червонец, луидор)
• Общественно-политические реалии
1. Административно-территориальное устройство:
а) административно-территориальные единицы (губерния, кантон, департамент)
б) населенные пункты и его части (аул, станица, кремль, форум)
2. Органы и носители власти (стортинг, вече, шериф, визирь)
3. Общественно-политическая жизнь:
а) политические организации и политические деятели (виги, перонисты, пресвитериане)
б) патриотические и общественные движения и их деятели (гезы, маки, карбонарии)
в) социальные явления и движения (нэп, лобби, стиляга)
г) звания, степени, титулы, обращения (бакалавр, столбовой дворянин, фрекен)
д) учреждения (облоно, наркомпрос, загс)
е) учебные заведения (лицей, медресе, кампус)
ж) сословия и касты (юнкерство, самурай, пария)
з) сословные знаки и символы (белая лилия, полумесяц, красное знамя)
4. Военные реалии:
а) подразделения (легион, чета, фаланга)
б) оружие (арбалет, ятаган, катюша)
в) обмундирование (кольчуга, темляк, бушлат)
г) военнослужащие (атаман, есаул, янычар).
Предложенную С. Влаховым и С. Флориным классификацию можно было бы во многом уточнить и дополнить : так, некоторые из приведенных слов-реалий представляют собой явные имена собственные (Дед Мороз), как, в принципе, и весь разряд этнонимов (ср. (ПОДОЛЬСКАЯ 1988: 4)); другие разряды вряд ли являются предметными (обращения); группы можно было бы переструктурировать по-иному, дополнить их новыми разрядами и т.д. – все это, в общем, не принципиально. Пласт реалий многообразен настолько, насколько многообразна сама жизнь, и ценность подобных классификаций видится в том, что они позволяют представлять значительные массивы материала в систематизированной форме, что важно, например, в лексикографических целях. Для теории МКК более значимым является вопрос функционирования реалий в коммуникации и, следовательно, их коммуникативные характеристики, о которых речь пойдет ниже.
3.3.2. Уникальные культурно-специфические смыслы
Равноценное, если не более важное, место в иерархии культурно-специфических смыслов занимают уникальные культурно-релевантные смыслы, семасиологическим коррелятом которых являются культурно-релевантные (страноведчески значимые) имена собственные.
Главным отличием имен собственных от имен нарицательных обычно считается то, что они не обладают “значением”, являются “пустыми” знаками (ср. (АРУТЮНОВА 1980: 186)), обозначая не весь класс предметов, а лишь одного из его представителей.
Проиллюстрируем это отличие на примере форматива {чернобыль}. Как имя нарицательное, этот форматив означает одну из разновидностей полыни: даже если средний носитель русского языка не знает этого выражения, достаточно назвать ему слово-дескриптор, и у него в сознании всплывет весь спектр сведений, связанных с классом растений “полынь” (размеры, цвет, запах, вкус, потребительские свойства и т.д.). Как топоним, “Чернобыль” вплоть до известных событий 1987 г. был для абсолютного большинства населения абсолютно “пустым”, т.е. не нес в себе никакого содержания. Положение в корне изменилось после катастрофы: с этой лексемой стал связываться огромный массив информации (местоположение, обстоятельства аварии, замалчивание ее масштабов, ликвидация последствий и т.д.) – причем эти знания стали достоянием большинства носителей русского языка . Именно устойчивая связь одного и того же форматива и примерно одинакового содержания у большинства членов соответствующего лингвокультурного сообщества делает подобные имена собственные социальным фактом и сближает их тем самым с “нормальными” знаками.
Указанная семантическая особенность имен собственных с национально-культурной значимостью осталась практически незамеченной в традиционной ономастике (теории имени собственного). Вероятно, это объясняется тем, что ономастика концентрировалась, в основном, на решении таких вопросов, как соотношение имени собственного и имени нарицательного (включая процессы онимизации и апелятивизации), дескриптивная классификация и систематизация имен собственных; изучение словообразовательных механизмов, лежащих в их основе, этимология и диахронические изменения, онимическая деривация и т.д. Иначе говоря, речь в большинстве ономастических исследований шла о довольно поверхностных аспектах имен собственных, которые были мало связаны с их реальным функционированием в коммуникации. Положение стало меняться к лучшему лишь с возникновением страноведчески ориентированной лингвистики, в которой страноведчески релевантные имена собственные заняли одно из центральных мест (см. особенно (ТОМАХИН 1988)).
Классификации собственных имен, разработанные в ономастике, охватывают более 70 типов онимов (ср. (ПОДОЛЬСКАЯ 1988: 184-185)). У большей части из них обнаруживаются элементы национально-культурного содержания – начиная от агионимов (имен святых) – которые, естественно, не совпадают в разных конфессиях, часто представляют собой этнические символы и т.д., и кончая эргонимами (именами деловых объединений людей) – например, рыцари Круглого стола, “Могучая кучка”, команда “Спартак” и т.д.
Наибольшим потенциалом с точки зрения национально-культурного содержания обладают, на наш взгляд, три разряда имен собственных: топонимы (имена мест), антропонимы (имена лиц) и имена событий, не получивших в силу определенных причин (см. ниже) отдельного терминологического обозначения в ономастике.
Рассмотрим эти группы имен собственных подробнее. Напомним, что основной угол зрения в данном случае – ономасиологический, т.е. соответствующие имена трактуются как обозначения культурно-специфических смыслов. Особое внимание при всём этом уделяется номинациям, в которых прямо “кристаллизуются” (ср. (BASTIAN 1979: 92)) определенные признаки культурно-специфических смыслов, что обычно происходит при их косвенной номинации или вторичном использовании их прямых имен (вторичная номинация). Подобные номинации представляют интерес в (лингво)страноведческой перспективе.
3.3.2.1. Смысловой класс “Место”
Самую высокую позицию в иерархии “мест” с национально-культурной точки зрения должна занять, очевидно, категория страны. Диалектика соотношения “имя – смысл” проявляется здесь в том, что изменения в территориальной протяженности страны или ее политическом устройстве, как правило, приводят к смене имени – ср. различные обозначения Германии: Heiliges Römisches Reich Deutscher Nation, Deutsches Kaiserreich, Weimarer Republik, Drittes Reich (Nazideutschland), Bizonien, Trizonien, Deutsche Demokratische Republik, Bundesrepublik Deutschland.
Довольно богатой является и номинативная “история” Австрии: Kaiserreich Österreich, Kaiserreich Österreich-Ungarn (k.u.k.- Monarchie, Habsburger Reich), Deutsch-Österreich, Ostmark, Republik Österreich. Интерес представляют также косвенные обозначения Швейцарии Eidgenossenschaft и Alpenrepublik.
Смысл Weimarer Republik часто используется как символ состояния экономического и политического хаоса, и употребление его имени, к примеру, в выражении “Weimarer Zustände”, может интерпретироваться как вторичная национально-культурная номинация. 
Ступенью ниже, чем “страна” располагаются отдельные культурно-исторические регионы, края, земли и т.д., к которым, в частности, можно отнести некоторые бывшие феодальные и более поздние государственные образования (Sachsen, Bayern, Preußen, Tirol), а также экономические и промышленные регионы (Hanse-Bund, Ruhrgebiet). Здесь также наблюдаются разнообразные “приращения смыслов” – так, Saarland,  Elsaß-Lothringen или Tirol  ассоциируются с межгосударственными территориальными спорами, Preußen – с экспансией и милитаризмом, Bayern – с политическим консерватизмом; Ruhrgebiet служила долгое время символом промышленной мощи Германии, а затем олицетворяла уничтожение природы и загрязнение окружающей среды. 
Следующую и, вероятно, самую важную, ступеньку в таксономии “мест” занимают города. Концепты крупных городов в большинстве своем носят чрезвычайно сложный характер и могут быть представлены в виде т.н. фреймов (когнитивных супраструктур), которые, в свою очередь, поддаются подразделению на отдельные субфреймы или измерения (ср. (WEGNER 1985: 62-65)). У фрейма город такими блоками признаков будут, в частности: территориальное расположение, строения, жители, события, изделия и учреждения .
Применительно к какому-либо конкретному городу субфрейм расположение может концентрировать довольно значительный массив информации о географических координатах города на территории страны, а также о его природном окружении (Север – Юг, Запад – Восток, горы – долины, река – море, центр – периферия, протяженности в пространстве, расстоянии до других населенных пунктов, транспортные связи и т.д.). Одной из важнейших смысловых функций имен крупных городов в этой связи является ориентация на “ментальной” карте страны (ср. (DOWNS, STEA 1982)), что проявляется в высказываниях типа: Я жил тогда недалеко от Х или Катастрофа произошла рядом с У – данная функция, кстати, весьма чувствительна с точки зрения очуждения в МКК.
От всех других “мест” города отличаются тем, что они представляют собой застроенные места, и поэтому их можно определить как скопление разного рода строений на ограниченном пространстве. Релевантностью в перспективе МКК обладают, естественно, не все строения , а лишь те из них, которые в силу определенных причин стали известны значительной части населения.
Общекультурную значимость имеют, во-первых, строения, обладающие высокой эстетической ценностью, а во-вторых, строения, открывающие выход к другим важным субфреймам, в частности, к субфреймам “События” и “Жители” (или “Об Ельцин. августовский путч  революция, Белый дом (московский)  Reichstagsbrand,  Смольный итатели”), например, Reichstag 
 Elbflorenz). Северная Пальмира, Dresden Застройка города может давать повод для устойчивых обозначений эпитетного типа (Петербург 
 Ульяновск).Еще одним важным отличием “города” от других “мест” составляет то, что он является “обжитым” местом. Другими словами, город представляет собой место постоянного или временного проживания и деятельности для большого количества людей. Среди жителей или уроженцев, очевидно, любого крупного (а часто и незначительного) города всегда найдется кто-либо, оставивший след в истории национальной культуры – иногда это даже фиксируется в названии города, ср. официальное название немецкого города Виттенберга Wittenberg – Lutherstadt, а иногда приводит к переименованиям городов, что особенно часто практиковалось в советские времена (Симбирск 
Жителям многих городов часто приписывается специфический “городской” характер – в немецкоязычном культурном ареале, например, считается, что венцам присущ особый шарм, берлинцам – живость, а бернцам – медлительность (HARTMANN 1988: 40); в СНГ распространены представления об интеллигентности жителей Петербурга, бесцеремонности и высокомерии москвичей, юморе одесситов и т.д.
Практически каждый крупный город (и, часто, небольшой) за период своего существования рано или поздно становится местом некоторого события общекультурной значимости – битвы, восстания, катастрофы, заключения договора и т.д., которые входят в коллективную память этноса или даже всего человечества (Leipzig – Stadt der Völkerschlacht, Wiener Kongress, Potsdamer Konferenz, Петербург – город трех революций и т.д.).
Наряду с уникальными (однократными) событиями, с городами могут быть связаны и повторяющиеся события (ярмарки, съезды, выставки, фестивали (Leipziger Messen, Московские, Каннские и пр. кинофестивали, Bayreuther Wagner-Festspiele и т.д.).
Город может выступать ареной не только реальных, но и фиктивных событий – в легендах, книгах, фильмах и т.д. (ср. Rattenfänger aus Hameln, Bremer Stadtmusikanten, Петербург в произведениях Гоголя и Достоевского, Москва в романе М. Булгакова “Мастер и Маргарита”).
 Bundeskriminalamt). Bundesverfassungsgericht, Wiesbaden С момента своего зарождения города были центрами ремесел, торговли и управления. Ранее славу городу приносили те или иные изделия, которые производились или были изобретены в данном городе (Meißner Porzellan, вологодское масло (или кружева), тульские самовары и пряники), сейчас эту функцию выполняют крупные предприятия, расположенные в городе (VW-Stadt Wolfsburg, Zeißmetropole - Jena, BASF-Stadt Ludwigshafen. Административные учреждения, которые располагаются в городе, в большинстве своем (за исключением столиц), отвечают за управление ограниченными территориями (районами, областями, провинциями). Исключением на этом фоне является Германия, где многие органы федерального управления относительно равномерно распределены по всей территории страны (Karlsruhe 
Наряду с административными, известность городу могут принести также культурные и образовательные учреждения: музеи (Dresdner Gemäldegalerie, Alte Pynakothek, Эрмитаж, Третьяковка), театры (Berliner Ensemble, Hofburgtheater, Ла Скала, Таганка), университеты (Göttingen, Heidelberg, Оксфорд).
Культурные смыслы могут ассоциироваться и с иными урбанонимами (именами мелких городских объектов) – от городских районов (Sankt-Pauli, Гарлем, Голливуд, Латинский квартал) и улиц (Unter den Linden, Reeperbahn, Kö, Тверская, Крещатик) до отдельных магазинов (Ka De We, ГУМ, Гостиный Двор, Галерея “Лафайет”, Тати), зданий (Reichstag, Baracke, Дом на набережной) и даже помещений (Auerbachskeller, Грановитая палата, Янтарная комната).
Схожие наблюдения можно сделать и в отношении других географических смыслов – гор (Brocken, Медведь-гора, Казбек), скал (Loreleyfels, Гибралтар), рек (der Vater Rhein, матушка Волга) и др.
3.3.2.2. Смысловой класс “Лицо”
Следующий важный класс уникальных смыслов образуют лица. Здесь существует много различных возможностей для классификации. Прежде всего, следует назвать разграничение на реальные и фиктивные (легендарные, мифические, сказочные и т.п.) лица, хотя между ними не всегда легко провести границу, ибо и реальные персонажи часто приобретают мифологические черты.
Реальные лица легче всего сгруппировать по признаку “деятельность” (в широком смысле этого слова), выделив, в частности, разряды:
• монархов (Friedrich Barbarossa, August der Starke, Екатерина Вторая);
• политиков (C. von Metternich, O. von Bismarck, Мартин Лютер Кинг);
• людей искусства (A. Dürer, J.W. Goethe, W.A. Mozart, Шаляпин);
• изобретателей (J. Gutenberg, H.J. Böttger, K. Benz)
• спортсменов (M. Schmeling, F. Walter, M. Schuhmacher, Л. Яшин) и т.д.
Особый интерес с точки зрения МКК представляют косвенные обозначения смыслов этого класса: во-первых, потому, что они могут послужить надежным индикатором национально-культурной значимости соответствующих смыслов; во-вторых, потому, что они часто “кристаллизуют” культурно-специфическую информацию и, в-третьих, потому, что их трудно (если вообще возможно) отыскать в словарях или энциклопедиях. Примерами такого рода обозначений могут служить следующие имена известных немецких личностей: Alter Fritz  (Фридрих Второй), Kutscher von Europa  (Меттерних), Eiserner Kanzler (Бисмарк), Vater des Wirtschaftswunders (Л. Эрхард), Kaiser  (футболист Ф. Беккенбауер) и др. Бывают случаи, когда косвенное обозначение является более известным, чем прямое – ср. Hauptmann von Köpenick и W. Voigt.
Смыслы, связываемые с именами фиктивных лиц, могут быть самой разнообразной природы и касаться, например:
•  длинный нос; худоба, Буратино  Häßlichkeit, Кощей   langes Haar, Kobold внешности: Rapunzel 
•  ограниченность; жадность, Недоросль  кротость, Плюшкин  Grobheit (Goetz-Zitat);  Алеша Карамазов  Ehrenhaftigkeit; Goetz von Berlichingen  Tapferkeit, M. Kohlhaas  Strebsamkeit; Rudenz  Treue, Faust моральных качеств и свойств характера: Nibelungen 
•  попить водицы из лужицы,  сидеть сиднем, братец Иванушка  Bewachen; Илья Муромец  langer Schlaf; Gralshüter специфических видов деятельности и поведения: Dornröschen (или Friedrich Barbarossa) 
•  моральный выбор и т.д. крушение необоснованных надежд, Раскольников  ethischer Entscheidungszwang (Gretchenfrage), старуха у разбитого корыта личной ситуации: Gretchen 
Многие из перечисленных смыслов являются прототипами (наиболее типичными представителями) соответствующих концептуальных классов. В традиционной теории прототипов (ср. (ROSCH 1973; KLEIBER 1993)) контрастивно-культурологическому аспекту этого явления вообще уделялось незаслуженно мало внимания; в особенности это касается тех случаев, когда в функции прототипа выступают индивидуальные смыслы. При этом можно представить себе немало ментальных категорий, которые организованы вокруг некоторого уникального – и тем самым культурно-специфического – смысла, ср. следующий пример:
“К счастью, я стал ‘бунтовщиком’, хотя и в кавычках, потому что мой бунт был спонтанным и вполне индивидуалистичным. Я играл роль, скорее, Михаэля Кольхааза, чем Карла Моора” .
Оба названных литературных образа могут считаться немецкими прототипами категории “бунтовщик” (“разбойник”). В русской культуре эту функцию имеет, очевидно, Дубровский.
3.3.2.3. Смысловой класс “Событие”
Обозначения отдельных событий мало изучены как в теории МКК , так и в ономастике. Причину следует искать, очевидно, в том, что смыслы этого класса редко обладают единственным узуальным именем . В уже цитировавшемся “Словаре ономастической терминологии” Н.В. Подольской имена событий упоминаются под леммой хрононимы, к которым, по ее мнению, относятся “исторически значимые отрезки времени” (ПОДОЛЬСКАЯ 1988: 147). Среди примеров, приводимых автором, однако, фигурируют феномены, которые вряд ли можно отнести к “отрезкам времени” – например, Ялтинская или Хельсинкская конференции.
“Исторически значимые отрезки времени” было бы, правильнее на наш взгляд, назвать историческими эпохами или периодами, а термин событие увязать с категорией Ситуации и определить его как изменение Ситуации, наступившее без участия воспринимающего субъекта (иначе мы имели бы дело с “действием” (ср. (BEAUGRANDE, DRESSLER 1981: 101)). Имя собственное, обозначающее событие, можно было бы назвать “эвентонимом” (от латинского eventum – “случившееся, происшедшее”).
С учетом ранее высказанного положения о том, что фактор Ситуации может устанавливаться с разным фокусом (степенью “охвата”), выделим несколько событийных уровней:
• события транскультурного масштаба (мега-события): пандемии (например, средневековая чума), открытия (открытие Америки), революции и народные волнения (Великая французская революция, Октябрьская революция в России, студенческие волнения 1968 г.), крупные войны (Тридцатилетняя война, Первая и Вторая мировая войны), катастрофы (Тунгусский метеорит, Чернобыль, взрыв “Челленджера”), террористические акты (11-е сентября);
• события национально-культурного масштаба (макро-события): политические решения (отмена крепостного права, отречение Николая Второго, Беловежские соглашения), экономические реформы (нэп, коллективизация, гайдаровские “реформы”), выборы и референдумы (выборы на 1-й съезд народных депутатов СССР, референдум о выходе Украины из СССР), скандалы и аферы (банкротство МММ, скандал с “Мабетекс”, скандал с П. Лазаренко), (беспорядки и волнения (события октября 1989 в ГДР, августовский “путч” 1991 г., события октября 1993 в Москве), локальные войны (Халхин-Гол, Афганистан, Чечня), техногенные и природные катастрофы (взрыв поездов под Уфой, землетрясение в Армении),  и т.д.;
• события субкультурного масштаба: ярмарки, региональные выборы, громкие преступления, открытие предприятий, выставок, фестивалей и т.п.
Для теории МКК интерес представляют прежде всего события макроуровня. Определенная национально-культурная специфика обнаруживается, впрочем, и у “мега-событий”. Хотя во многих из них участвуют несколько наций (государств, стран), они могут считаться лишь ограниченно “интернациональными”, так как количество отобранных в соответствующие концепты признаков, их характер и оценка могут в этих культурах существенно различаться. Так, первая мировая война началась одновременно для Германии и России, но окончилась в разное время – для России фактически с началом большевистской революции 1917 г., а для Германии – поражением в ноябре 1918 г. Пространственное видение войны было также совершенно иным – название известного романа Э.М. Ремарка “На Западном фронте без перемен” (дословный перевод: “На Западе ничего нового”) кажется неясным вероятно, большинству русских читателей – не говоря уже о прагматической оценке побед/поражений , отдельных полководцев и т.д.
Это явление во многом напоминает известную классификацию антонимов, принадлежащую Дж. Лайонсу, а именно, конверсивные или дирекциональные  оппозиции (покупать/продавать, жена/муж) (LYONS 1973: 478-480), см. также (MERTEN 1995: 165). Опираясь на это разграничение, можно выдвинуть категории дирекционально-логических (количество и характер отобранных признаков – типа провалился пол/обрушился потолок) и дирекционально-прагматических (разная оценка одной и той же сущности – например, партизан/бандит, разведчик/шпион) смыслов.
Как упоминалось ранее, события редко обладают единственным узуальным именем. Обращает на себя внимание, однако, довольно частая актуализация в их обозначениях признака год и дата события, – ср. 1812 (Отечественная война против Наполеона), 1825 (восстание декабристов), 22 июня 1941 г. (начало войны), 17 августа 1998 г. (дефолт). Интересно, что здесь также может наблюдаться своеобразная “омонимия”: так, особенно судьбоносной датой в истории Германии является 9 ноября: именно в этот день в 1918-м году произошло отречение кайзера Вильгельма ІІ, в 1938-м – была проведена акция т.н. “Хрустальной ночи” (еврейские погромы), а в 1989-м – открыта граница с Западной Германией и Западным Берлином.
В смысловом классе “событие” возможно и фреймовое моделирование – в качестве субфреймов или измерений могли бы выступить место, участники, причины и следствия происходящего, а также менее очевидные повод (покушение в Сараево и начало 1-й мировой войны), толчок (августовский “путч” для развала СССР), предлог (провокация на радиостанции в Глейвице и начало 2-й мировой войны).
3.3.3. Абстрактные и обобщенные культурно-специфические смыслы
Под абстрактными смыслами в данном случае понимаются концепты, коррелирующие с отвлеченными свойствами и качествами (например, свобода, дружба, право, истина), а под обобщенными  – концепты высокой степени генерализации (родовые, или широкие понятия с логической точки зрения) типа жилище, транспорт, отдых, работа (по поводу последнего см. например, (HERRMANNS 1993), хотя разницу между первыми и вторыми провести не всегда просто. Не совсем ясно, правда, являются ли когнитивные единицы этого рода еще дискретными, и вправе ли мы отнести их к Тезаурусу. Впрочем, учитывая, что межкультурное сопоставление здесь все же возможно (хотя и с известными затруднениями), это предположение можно признать правомерным.
В немецкоязычной интеркультуралистике эта проблема поднималась Б.-Д. Мюллером  (в частности, на примере понятий АВТОБУС или ДОМ). К обычной констатации культурно-специфических различий между соответствующими понятиями в одной из последних его работ добавляется важный для абстрактных концептов момент “материализующих действий”:
“Такие понятия, как FREIHEIT (СВОБОДА – П.Д.) – LIBERTÉ – LIBERTY или FREUNDLICHKEIT (ДРУЖЕЛЮБИЕ – П.Д.) – GENTILLESSE – FRIENDLINESS считаются ‘принципиально’ характерными для конкретных культурных пространств. Показать это можно, правда, не на самом абстрактном понятии, а на том, что конкретные, ‘материализующие’ эти понятия действия (СВОБОДА – это если..., или: Если кто-то делает х, то это нельзя назвать ДРУЖЕЛЮБИЕМ), являются разными или воспринимаются в качестве таковых” (MÜLLER 2000: 25-26).
То, что Б.-Д. Мюллер называет “материализующими действиями”, можно было бы, на наш взгляд, обозначить как своего рода обратную конкретизацию – ранее абстрагированные свойства здесь как бы возвращаются назад, к исходной предметной ситуации. При межкультурном сопоставлении (стимулом для которого, большей частью, служит именно МКК), часто выясняется, что эти первоначальные ситуации не являются универсальными, ср. впечатления одной бирманской студентки от Германии:
“Я наслаждаюсь свободой, которая существует в Германии – здесь можно расширить свой кругозор, узнать многое о других странах и даже высказать свое мнение о Гельмуте Коле, я это нахожу прекрасным. Но свобода – это также и, когда ты можешь ходить в старых шмотках, и никто не осудит тебя за это” (“Die Zeit”, 22.11.1996, S. 79).
Иное – русское – понимание “свободы” В. Вайдле моделирует следующим образом:
“Зрелище родной земли дает ему (русскому – П.Д.) ощущение большей свободы – не той свободы, которая проявляется в поступке, в активной жизни и ищет в дальних странах новую сферу деятельности, а той, которая прельщает его потерять самого себя, уйти прочь и забыть все, что связывает его со вчерашним и сегодняшним днем, свою работу, свою семью и свой дом” (WEIDLÉ 1956: 30).
Еще одна возможность представления абстрактных смыслов была реализована в известной с 30-х годов модели “лексических полей” (Й. Трир, Л. Вейсгербер), которая затем неоднократно трансформировалась в модели лексико-семантических, лексико-фразеологических, функционально-грамматических и иных “полей”. Суть этого подхода состоит, упрощенно говоря, в том, что в качестве исходного пункта исследования избирается некоторая ментальная категория высокой степени обобщения (в лингвистике обычно маскируемая как “гипероним”) и затем прослеживается, какими языковыми, взаимообусловливающими друг друга средствами – морфематическими, лексическими, фразеологическими и грамматическими – эта категория выражается и членится на отдельные части. Таким образом, основными элементами “полевого” подхода оказываются разноуровневая членимость ментальной категории и полиморфия средств ее выражения. И тот, и другой элементы могут с успехом применяться в целях описания культурной специфики абстрактных понятий (таких, например, как честь, влияние, богатство и т.д.). Проиллюстрируем потенциал этого подхода на примере смысла “ранг советского писателя”. Соответствующее “поле” было достаточно обширным – особенно в т.н. “застойное время” – и включало в себя следующие составные части:
• тираж произведений;
• издательства или журналы, в которых печатались произведения;
• популярность/авторитет в читательских/профессиональных кругах;
•  Ленинская) ; Государственная  Ленинского комсомола полученные премии (Республиканская 
• членство и секретарские места в республиканском или центральном Союзе писателей;
•  Союз) ; республика  область  город членство в партийном комитете и Совете определенного уровня (район 
•  звание Героя социалистического труда; орден Ленина  орден Трудового Красного знамени ордена (орден Дружбы народов (Знак почета) 
•  в западные страны) ; в страны “третьего” мира зарубежные поездки (в социалистические страны 
• дома отдыха и санатории, в которых он отдыхал;
• доступ к т.н. “распределителям”, где можно было получить дефицитные товары .
Нетрудно заметить, что лишь первые четыре элемента из перечисленных (и то частично) совпадают с коррелирующим “полем” западного писателя.
Немалым потенциалом с точки зрения анализа обобщенных смыслов обладает также категория фреймов, которая, как говорилось ранее, и была разработана для моделирования когнитивных сверхструктур – ср. определения М. Минского “chunk of knowledge” (буквально: “толстый кусок знания”) и Е. Чарняка “large body of information” (буквально: “большое тело информации”) и др. (см. KONERDING 1993: 9, 21). Проиллюстрируем возможности этого подхода на примере обобщенного смысла “Железная дорога в ФРГ”:
Супрафреймы:
Фрейм “железная дорога” должен быть вначале помещен в рамки супрафрейма “транспортная система”. Уже этот фрейм структурирован культурно-специфически, так как железная дорога в ФРГ имеет гораздо меньшую значимость, чем в бывшем СССР – бóльшая часть грузопотока осуществляется там автотранспортом. Фреймом еще более высокого уровня явится “пространство” (который, впрочем, вряд ли уже можно считать дискретным), а именно, расстояния, которые в ФРГ значительно меньше (не случайно бытовое понятие “продолжительная поездка на железной дороге” начинается примерно с 5-6 часов).
СУБФРЕЙМ “ТИПЫ ПОЕЗДОВ”: 
В ФРГ существует больше разновидностей поездов, чем в бывшем СССР: можно назвать, по крайней мере, три типа пригородных поездов: Regionalbahn (“региональный поезд”), Stadtexpreß (“городской экспресс”), Regionalexpreß (“региональный экспресс”) и три типа поездов дальнего сообщения Interregio (“межрегиональный поезд”), InterCity (“поезд межгородского сообщения” и InterCity Expreß (“межгородской экспресс”) – последний образует по скорости, внешнему виду и комфорту отдельный класс поездов.
СУБФРЕЙМ “ВНЕШНИЙ ВИД И СТРУКТУРА ВАГОНА”:
Одним из технических различий – внешне незаметных – российской железной дороги по отношению к западно- и центрально-европейским является бóльшая ширина колеи (из-за чего при пересечении границы требуется менять колесные пары).
В связи с относительно небольшими расстояниями прототипический вагон в ФРГ (как, впрочем, и во всей Западной и Центральной Европе) выглядит совершенно по-иному, чем в бывшем СССР: цвет не обязательно зеленый; вагон не плацкартный, а скорее “общий”; нет второго этажа полок-постелей; отсутствует купе проводника, нет никакого титана, пассажирские купе часто отделены от коридора прозрачными перегородками и дверями; первый класс отличается от второго в основном мягкостью, шириной, а также более дорогой обивкой сидений.
СУБФРЕЙМ “КОНАТИВНЫЕ ОБРАЗЦЫ” (ДЕЯТЕЛЬНОСТНЫЕ СЦЕНАРИИ):
Здесь прежде всего следует отметить, что само общее ощущение от езды в Германии является несколько иным, чем в бывшем СССР: движение поезда более плавное, нет привычного стука колес – это связано с тем, что рельсы в Германии сейчас свариваются, и стыков между ними нет.
Макродействие “поездка по железной дороге” характеризуется в ФРГ большим количеством конативных особенностей по сравнению с СНГ. Различия начинаются уже на этапе покупки билета – ср. речевые клише, используемые в этом процесе, рассмотренные нами в разделе об узусе (раздел (3.2.2.1.). Достаточно часто железнодорожная поездка по ФРГ связана с большим количеством пересадок, поэтому пассажиру выдается специальная компьютерная распечатка со списком возможных “стыковых” поездов. Это особенно важно, если пассажир хочет ехать максимально дешево – такая возможность представляется в выходные дни, когда, купив т.н. “Schönes Wochenende-Ticket” (билет “Приятных выходных”), можно целые сутки путешествовать по всей стране, правда, лишь на поездах пригородного сообщения, что требует, соответственно, большого количества пересадок. Существует и немало иных скидок, почти полностью отсутствующих в СНГ.
Совершенно по-иному выглядит и “интерьер деятельности” проводника. На весь поезд полагается, как правило, один проводник. В его обязанности также входит контролирование наличия проездных билетов у пассажиров, но делает он это не у дверей вагона, а проходя время от времени по всему составу, причем он вправе “обилечивать” пассажиров, не успевших купить билет – за небольшую дополнительную плату. Кроме того, именно он подает сигнал машинисту об отходе поезда.
В этом макродействии обнаруживаются и другие, казалось бы, элементарные специалии, способные, тем не менее, доставить затруднения несведущему человеку – например, открывание дверей, производимое по довольно замысловатой амплитуде, или попытка помыть руки в туалете (кран может открываться ступней или даже коленом).

3.4. ОЧУЖДЕНИЕ В КОРРЕЛЯЦИИ ТЕКСТ Х – ТЕКСТ У

3.4.1. О специфике внутренней и внешней формы текста
В сущности говоря, тексты могли бы с полным правом рассматриваться в качестве единиц дискурса и, наоборот, единицы дискурса – в качестве текстов. Этот подход достаточно распространен в лингвистике текста. С другой стороны, существует и иной взгляд на эту проблему, согласно которому “текстом” является лишь письменный документ (см., например, (ГАЛЬПЕРИН 1981: 18)). Для рассматриваемой в этой работе проблематики этот вопрос менее актуален; исходя из методологических и эвристических соображений, можно остановиться на второй, более узкой, трактовке категории “текст” – достаточно очевидно, что очуждение в устной и письменной речи во многом отличаются друг от друга. Тем не менее, разработанная нами для анализа межъязыковых контрастов и межкультурного дискурса триада: внешняя форма – внутренняя форма – смысл может быть с успехом использована также и в этой сфере.
Внешняя форма письменного текста состоит из нескольких элементов, основным из которых является шрифт. Нетрудно установить, что в этой области существует немало межъязыковых различий: для большинства современных языков наиболее важным является противопоставление иероглифической и алфавитной систем, а среди последних – разделение латинской, кириллической и арабской графемики.
 Гете) которые в нашей классификации механизмов взаимодействия “своего” и “чужого” соответствуют типу “освоения”. Эта процедура, как правило, применяется для передачи таких “непереводимых” текстовых фрагментов, как реалии или имена собственные.®При переводе часто возникает необходимость преодоления “межписьменных” несовпадений – т.н. транскрипции или транслитерации (скажем, Goethe
В рамках латинской субсистемы письма существует столько же вариантов графемики, сколько есть использующих ее национальных языков. В большинстве из них принято, наряду с графическим обликом слова, заимствовать и его национально-языковое произношение, что способно спровоцировать межъязыковую интерференцию (“ложное освоение”). Особенно отчетливо эта проблема проявляется в ситуации, когда говорящий ранее имел дело лишь с письменной формой слова (имени), но в определенной ситуации (например, при обращении) вынужден интерпретировать его фонетически.
Известная особенность немецкой орфографии – написание существительных с большой буквы – также приобретает иногда коммуникативную значимость: в частности, распространенная в русском языке поговорка “Человек с большой буквы” вряд ли возможна в немецком, ср. также принятое в этом языке написание HErr (“Бог”).
Интерпунктуационные знаки в большинстве алфавитных систем одинаковы, но и здесь существуют некоторые исключения, к примеру, двойной восклицательный знак в испанском языке. Определенная специфика обнаруживается и в применении этих знаков (ср., например, различия в использовании запятых в русском и английском языках); в немецких деловых письмах сейчас после обращения принято ставить запятую (Sehr geehrter Herr Schmidt, ...), а в русских – до сих пор предпочитают восклицательный знак; для разграничения абзацев в русском узусе, как правило, используется красная строка, в немецком же все большее распространение в этой функции получает чистая (пустая) строка.
К внешней форме текста можно отнести и направление развертывания письма слева направо или справа налево (как, например, в арабском языке).
Что же касается категории внутренней формы текста, то ее можно применить к специфике т.н. “типов текста”. Под “типом текста” в лингвистике обычно понимаются определенные образцы (шаблоны) текстов, которые, в частности, характеризуются более или менее единой интенциональной направленностью, ситуативной связанностью, терминальной  структурой, а также специфическим набором используемых языковых средств. В качестве примеров можно привести такие типы текста, как “письмо”, “анекдот”, “договор”, “рецензия”, “приговор” и т.д. Эта проблематика относится к числу наиболее изученных в лингвистике текста, но, к сожалению, ее контрастивно-лингвистические и контрастивно-культурологические аспекты не получили там пока еще должного освещения.
Ранее уже указывалось, что существуют отдельные культурно-специфические типы текстов, отсутствующие в других культурах – для большинства мусульманских и кавказских культур таковым, например, является жанр “брачного объявления” (ср. (FLEISCHER 1990: 48)); в “реально-социалистических” странах практически отсутствовал тип текста “рекламное объявление”. Этот феномен хорошо объясняется в рамках фреймового/сценарного подхода: в условиях командно-административной системы, где господствует товарный голод, и дефицитные ресурсы распределяются централизованно, потребности в механизме рекламы не возникает; комплексная деятельность “женитьба” во всех культурах включает в себя компонент “поиск партнера”, во многих из них, однако, он осуществляется родителями или через специальный институт свах.
 перечисление желательных черт личности потенциального партнера. Вместе с тем дробление этих трех элементов на своего рода “обойму” из гнезд и, в особенности, их заполнение конкретными чертами личности может по-разному выглядеть в разных культурах: так, в бывшей ГДР в брачных объявлениях можно было нередко встретить самохарактеристику ml WA (марксистско-ленинское мировоззрение); типичным для газетных объявлений в рубрике знакомств в СНГ является пожелание (главным образом, по отношению к мужчинам) без вредных привычек, которое практически не выдвигается в Германии; хотя Германия, в общем, считается не очень “чадолюбивой”, здесь в брачных объявлениях гораздо чаще, чем в бывшем СССР, можно обнаружить упоминание “ребенок – не препятствие” и т.д. В любом случае тексты этого жанра представляют собой ценный материал для национально-культурной инвестигации и когниции.®формулирование ожидаемых отношений (партнерство, брак) ®Говоря о типе текста “брачное объявление”, можно отметить, что его базовая терминальная структура схожа практически во всех культурах: представление собственных личностных признаков и собственной личностной ситуации
Интересные особенности типа текста “деловое письмо”, принятые в Таиланде (с точки зрения соответствующего немецкого узуса), приводит Й. Тидеманн. В свое время одна из таиландских фирм направила крупному немецкому производителю автомобильных радиоприемников письмо с предложением стать его монопольным представителем в этой стране. При этом оказалось, что письмо обладает целым рядом культурно-специфических черт, которые вызвали у немецких информантов неверное понимание действительной его цели (многие решили, что имеют дело с биографией, заявлением о приеме на работу и т.п.):
•в начале письма представляется вся фирма, включая функции всех сотрудников;
•изложению основной темы предшествует протяженная фаза “разогрева” (например, подробно описывается профессиональный путь владельца фирмы);
•письмо непривычно длинное (по крайней мере, согласно немецким стандартам);
•непосредственная интенция сообщения скрыта и упоминается как бы вскользь, между делом;
•в письме довольно настойчиво подчеркиваются существующие деловые контакты с королевской семьей (TIEDEMANN 1991: 127-130).
Очень насыщенными в смысле национально-культурной специфики представляются типы текстов “комплимент” и “тост”, в особенности, если речь идет об их кавказских вариантах (ср. (KOTTHOFF 1993, KOTTHOFF 1997)).
Специфический порядок следования как элемент внутритекстовой формы можно проиллюстрировать на примере такой, казалось бы, универсальной составной части текста, как оглавление: в большинстве немецких научных книг оно, в частности, предшествует основному тексту. Весьма специфическим формальным признаком книг, находящихся в фондах библиотек в бывшем СССР, является библиотечный штемпель, повторяемый по ныне непонятным причинам строго на 17-й странице.

3.4.2. Культурная специфика смысла (содержания) текста

Как и устное высказывание, любой письменный текст представляет собой результат взаимодействия всех коммуникативных факторов, причем каждый из них способен образовывать свой собственный слой в совокупном содержании текста. Если тот или иной фактор окрашен культурно-специфически, то это автоматически ведет к появлению в смысловой структуре пласта культурно-специфической информации и может приводить к очуждению восприятия текста в МКК, которое – как и в случае межкультурного дискурса – поддается описанию как смещение конфигурации коммуникативных факторов относительно их положения во внутрикультурной коммуникации.
При восприятии письменных текстов коммуникация обычно происходит в одностороннем направлении, т.е. Коммуникантх становится Авторомх, а Коммуниканту – Реципиентому. Выбор книги, статьи и т.д. на роль объекта для чтения происходит, как правило, в несколько этапов, первый из которых обычно состоит в идентификации автора по параметрам известный/неизвестный. Распознавание имени как известного может приводить к актуализации разнообразной информации, например, сведений о жизненном пути писателя (А. Солженицын), об основном жанре, в котором он работает (А. Маринина, М. Жванецкий), о главной теме его творчества (М. Зощенко, В. Распутин); о связанных с ним скандалах (Э. Лимонов), о его популярности и модности (В. Пикуль, В. Пелевин) и т.д. Путем психолингвистического эксперимента (суть которого состояла в том, что одному и тому же тексту приписывались разные авторы) было установлено, что такие характеристики автора, как популярность и общественный авторитет способствуют гораздо более положительной оценке произведения, чем какое-либо нейтральное имя (СОРОКИН 1985: 92).
Очуждение в этой области носит в основном когнитивный характер (признак “незнакомость”) и характер прагматический (признак “девальвация”). Существуют, однако, и некоторые исключения: имеется в виду довольно парадоксальная ситуация, когда писатель оказывается менее популярным в своей собственной стране, чем за границей, как это произошло в случае Э.М. Ремарка, являющегося, безусловно, наиболее популярным немецким писателем в бывшем СССР, но мало известным и, в любом случае, не столь любимым в Германии.
Тем самым мы затрагиваем проблему культурно-обусловленного восприятия художественных произведений, и творчество Ремарка представляет собой хороший исходный пункт для ее рассмотрения. Т.Ф. Шнайдер заметил в свое время, что разные культуры избирают фаворитами разные произведения данного писателя: в Германии это “На Западном фронте без перемен”, в Польше – “Триумфальная арка”, а в бывшем СССР – “Три товарища” (SCHNEIDER 1995: 176). На вопрос о том, почему это происходит, не так легко ответить. Что касается романа “На Западном фронте без перемен”, такой причиной является, очевидно, недавно упомянутое дирекционально-прагматическое видение первой мировой войны: если для Германии она закончилась национальной катастрофой, то в России ее последствия были затушеваны начавшимися революцией и гражданской войной, а для Польши ее итоги вообще означали достижение долгожданной национальной независимости.
В вопросе о том, почему “Три товарища” пользуются столь разной популярностью в Германии и бывшем СССР, довольно подробно попыталась разобраться П. Кёлер-Херинг. При этом она установила несколько “социокультурных” различий (KÖHLER-HAERING 1994: 186-187), которые можно представить в виде следующей таблицы:
 
 
Германиябывший СССР
скорее осторожное отношение к декларирующим “нерушимую мужскую дружбу и верность” объединениям ветерановпозитивное отношение к участникам войны
совместное употребление “ритуально огромных” количеств спиртного с одновременным философствованием скорее нетипично; состояние опьянения вызывает ощущение неловкостивстречается достаточно часто; русские женщины хотя и не одобряют такого поведения, но относятся к нему все же терпимо
чистая любовь между Пат и Робертом воспринимается благодаря эмансипации последних 20 лет не как забота и стремление оградить возлюбленную от ударов враждебного внешнего мира, а как чрезмерная опека и “поражение в правах”Роберт рассматривается как идеальный образ мужчины, а Пат – женщины
частичная ответственность индивидуума за несостоятельность в борьбе с враждебным внешним миром, к которому, вероятно, также относятся и семья с друзьямиотсутствие чувства вины при собственной несостоятельности, семья и друзья как щит от враждебного внешнего мира
 
 
 философствование” оправдано, на наш взгляд, видеть отношение средства и цели, при всём этом ее второй член играет гораздо большую роль: в алкогольных эксцессах наподобие описанных в романе важны не столько разрядка и отключение (как это чаще всего бывает на Западе), а субъективно воспринимаемый прорыв к экзистенциальным основам бытия, а также переживание настоящей человеческой близости (вопрос об их истинной ценности оставим за скобками). О том, что многие русские действительно стремятся к подобного рода ощущениям, уже упоминалось выше (“разговоры на кухне”). Как бы там ни было, удивительно, в насколько тонком взаимодействии находятся смысловая система художественного произведения, с одной стороны, и совокупная смысловая система культуры в целом – с другой, начиная от пьянства и кончая статусом женщины в обществе или архетипическими отношениями к ближнему, окружающему миру, семье и т.д.®Ряд культурных расхождений, играющих здесь определенную роль, можно было бы продолжить и далее, дополнив его, например, еще “четвертым товарищем” Карлом (непритязательно выглядящий, но чрезвычайно мощный автомобиль, с которым связано немало комических и трагических эпизодов романа). Тут просматриваются определенные параллели с классическим героем русского фольклора – Иванушкой-дурачком, который также вначале выглядит не очень выигрышно, однако, выходит в конце концов победителем из всех испытаний. В паре “чрезмерное пьянство
Остается не ясным, напоминает ли культурно-смысловая система Германии двадцатых-тридцатых годов  культурно-смысловую систему СССР/СНГ наших дней, или здесь просто случайно совпали индивидуальные ценностные установки самого Ремарка и носителей советской (российской) культуры наших дней (может быть, именно поэтому почти в каждом из его романов имеется персонаж русского происхождения). Если более верным является первое предположение, то мы вправе рассматривать отторжение указанного романа нынешними немецкими читателями в качестве примера межпоколенной коммуникации и очуждения по линии Ситуациях – Ситуациях+1.
О роли ситуативной составляющей в совокупном содержании текста (и, соответственно, о том, насколько сильное очуждение в МКК она подчас способна провоцировать) может свидетельствовать нижеследующий отрывок из статьи, опубликованной в московской “Новой газете” в сентябре 1998 г.:
“В Москве начала работу конференция Межпарламентского союза. Наше внимание привлекло мероприятие страшное , которое должно состояться в последний вечер работы конференции.
11 сентября, в пятницу, депутаты пойдут в Большой театр. На ‘Лебединое озеро’” (“Новая газета”, 35/1998, С. 2).
Проанализировав этот отрывок согласно принципам теории “реалий”, мы не обнаружим в нем ничего похожего на “реалии” в классическом понимании этого слова: Межпарламентский союз является интернационализмом по определению, а Большой театр и “Лебединое озеро” ими, вероятно, давно уже стали. Тем не менее, не только для иностранцев, наверное, покажется непонятным, отчего тривиальное посещение театра представилось корреспонденту “страшным мероприятием”.
Бóльшую пользу в этом отношении мог бы принести “фоновый” подход, в соответствии с которым мы вправе были бы утверждать, что в семантический “фон” собственного имени “Лебединое озеро” вошла сема (или “семантическая доля”) “связанность с путчем, переворотом” (в первые дни антигорбачевского путча в августе 1991 года по советскому ЦТ часами показывали этот и другие балеты). При этом и указанное объяснение не позволит до конца понять опасения корреспондента. Для этого нам придется принять во внимание внешнюю Ситуацию, в рамках которой был произведен текст: дело в том, что цитируемая статья была написана в период, когда Дума во второй раз отклонила кандидатуру В.С. Черномырдина – в случае третьего отклонения Ельцин имел бы конституционное право распустить Думу и вызвать тем самым очередной государственный кризис – именно эта перспектива напугала журналиста.
В качестве коррелята фактора Интенция на макроуровне совокупного художественного произведения может рассматриваться т.н. авторская идея или сверхзадача произведения, т.е. желание автора как-либо повлиять на ситуацию в стране, изменить общественные установки, ценности и т.д. В интеркультуралистике описано немало случаев, когда даже классические в культуре-источнике произведения достигали совершенно иного, чем рассчитывал автор, эффекта:
Е.А. Исаева, к примеру, приводит случай непривычного восприятия толстовского рассказа “После бала” в аудитории арабских и африканских студентов: если автор однозначно стоит на стороне пойманного дезертира, подвергшегося жестокому истязанию, то многие студенты были склонны занять позицию осуждаемого писателем полковника (ИСАЕВА 1974: 169).
Л. Шейман сообщает о том, что многие киргизские реципиенты выражали активное неприятие главной героини “Грозы” А.Н. Островского – Катерины. По их мнению, жена должна оставаться там, куда ее выдали замуж, даже если это произошло насильно (ШЕЙМАН 1993: 226).
Ср. также неудачные попытки инсценировать “Фауста” Гете в Тунисе (MERKEL 1990: 225) или донести проблемное содержание “Гамлета” обитателям африканского буша (Л. Боханнан в (MALETZKE 1996: 196-208)).
3.4.3. Очуждение и когерентность текста
В ряду текстообразующих признаков (информативность, интенциональность, приемлемость, целостность и т.д. ) на первое место вправе претендовать, безусловно, категория когерентности . К ней обычно относят все виды связи между отдельными элементами текста, благодаря которым они и сливаются в единое целое.
В лингвистике текста уже установлено немало механизмов, обеспечивающих когерентность текста, в частности: кореференция, изотопия, рекуррентность, тема-рематическое членение, импликация, а также т.н. локально-темпоральная ось. Можно исходить из того, что очуждение в МКК, и в особенности очуждение когнитивное, способно нарушать функционирование перечисленных механизмов и, соответственно, когерентность текста. Немаловажную роль в этом процессе играет очуждающее воздействие культурно-специфических смыслов.
Примечательно, что данную закономерность можно проиллюстрировать даже примерами, которые изначально не имели никакого отношения к культурно-контрастивной проблематике и были заимствованы из работы М. Шернера (SCHERNER 1984), выполненной в русле чистой лингвистики текста. Приведем один из его примеров:
“Густав Хайнеманн только что приземлился на Темпельгофском аэродроме. Федеральный президент будет находиться в Западном Берлине 3 дня” (SCHERNER 1984: 162).
 Западный Берлин), может быть, и действительно не представляли никакой трудности, но, думается, не всякий современный немец сможет автоматически установить наличествующие здесь смысловые связи: Г. Хайнеманн уже давно не федеральный президент (в связи с чем, кстати, трудно определить темпоральную отнесенность сообщения); обозначение Западный Берлин стало устаревать в связи с объединением Германии; аэропорт в Темпельгофе используется очень редко, и существуют планы закрыть его совсем и т.д. Естественно, что для иностранца (т.е. в чисто межкультурном, а не в межпоколенном аспекте) эта задача может оказаться еще труднее.®федеральный президент, импликация: Темпельгоф ®В полемике с Й. Зибертом – которому изначально принадлежит данный пример, и по мнению которого, смысл приведенного сообщения можно понять, лишь зная, что Хайнеманн является федеральным президентом, а Темпельгоф расположен в Западном Берлине – М. Шернер утверждает, что это можно сделать и из контекста. Для немецкого читателя 1984 г. использованные средства когерентности (кореферентность: Хайнеманн
Следующий пример, приводимый М. Шернером (также вне всякой связи с контрастивным аспектом), является еще более показательным в этом плане:
“Петер вчера защитился. При этом докторский титул он будет вправе использовать лишь после того, как опубликует свою работу” (SCHERNER 1984: 155).
Для читателя из СНГ лакунарными могут оказаться, во-первых, частично специфический смысл Doktor, которому у нас, в общем и целом, соответствует звание кандидата наук, а, во-вторых, каузальная связь “... после того, как опубликует свою работу”, так как функция окончательного утверждения ученого звания и в СССР, и в республиках-наследницах принадлежит ВАКу, а в случае защиты докторской диссертации соискатель вообще обязан опубликовать монографию с результатами проведенного исследования до защиты.
Феномен изотопии самым тесным образом связан с фактором Тема и проявляется, в частности, в повышенной концентрации семантически или понятийно (тематически) родственных слов в тексте (ср. (RASTIER 1974: 157-160; WEINRICH 1976: 15)). Если в тексте затрагивается культурно-специфическая тема, то в нем, как правило, наблюдается повышенная концентрация культурно-специфических смыслов, в результате чего возникает опасность серьезных нарушений когерентности текста в МКК, ср. следующий абзац на тему “Нюрнберг во время национал-социализма” (культурно-специфические смыслы выделены курсивом):
“Нюрнберг особым образом связан с национал-социализмом и не избавился от этого пятна до сих пор. Отметинами эпохи национал-социализма в истории Нюрнберга являются, главным образом, партийные съезды НСДАП, Нюрнбергские законы, издававшаяся Юлиусом Штрейхером провокационная газетенка ‘Штурмовик’, а также Нюрнбергский процесС. При этом до 1933 года Нюрнберг был одним из самых республиканских городов Веймарской республики и стал ‘городом всеимперских партийных съездов’ не по своей вине. Тем не менее, в отличие от Мюнхена, ‘столицы движения’, и Берлина, столицы ‘тысячелетнего рейха’, Нюрнберг так и остался ‘символическим городом’ национал-социализма” .
Бывает также, что в тексте актуализируются не несколько различных культурно-специфических смыслов, а разные признаки одного и того же культурно-специфического смысла – например, в составе т.н. кореферентных цепочек, ср. отрывок из романа Э. Нойча “В поисках Гатта”, в котором описывается встреча на карнавале главного героя со своим любовным соперником, переодетым в костюм М. Лютера:
“За столом сидит монах из Виттенберга. Ряса и докторская шляпа. Как на гравюре Кранаха. (...) Давай поговорим, Гатт. – О чем же, господин августинец? (...) Ну что ж, на здоровье, Мартин Лютер, говорю я. (...) а ты оставил ее в покое, ты, прибиватель тезисов? (...) У него есть фора, я чувствую это. Ведь он – укрощенная плоть из Виттенберга” .
Этот фрагмент текста можно понять, лишь зная, что М. Лютер был монахом-августинцем, что главные события его жизни были связаны с г. Виттенбергом, где он, в частности, прибил 95 тезисов к дверям Замковой церкви (фактическое начало Реформации), и что самое известное его изображение принадлежит Л. Кранаху.
Содержание текста часто подразделяется на несколько подвидов. И.Р. Гальперин, к примеру, выделяет:
(1)содержательно-фактуальную,
(2)содержательно-концептуальную и
(3)содержательно-подтекстовую информацию (ГАЛЬПЕРИН 1981: 26-28).
Первые два из перечисленных типов называются в специальной литературе также “предметно-логической” и “идейно-художественной” информацией (имеются в виду в основном упомянутые выше “сверхидея” или “авторская идея” произведения). Понятие “подтекста” или даже “затекста” (см. (ВЕРЕЩАГИН, КОСТОМАРОВ 1983: 164-165)) подразумевает прежде всего то, что соответствующая информация носит импликативный характер, т.е. не выражена в (вербальном) тексте, а должна выводиться из него. В сущности, то же самое можно сказать и об “идейно-художественной” информации; разница заключается лишь в том, что она является консеквентом совокупного текста, а “подтекст” – консеквентом микротекста (фразы, абзаца и т.д.), причем значительную роль в порождении обоих типов информации играют нетекстовые коммуникативные факторы.
Проиллюстрируем подтекстовый тип информации на примере отрывка из известного репортажа Г. Вальрафа “На самом дне” (замаскированный под турка (Али) Вальраф появляется на предвыборном собрании партии ХСС в Пассау):
“На меня со всех сторон устремлены негодующие взгляды. Слева восседает политически ангажированный гражданин, настолько наполненный пивом, что оно пенится у него на губах. Я (Али) пытаюсь создать хорошее настроение: ‘Я большой друг для ваш ШтрауС. Сильный личность’. В ответ раздается громовой хохот: ‘Нет вы слыхали? Я, говорит, друг Штрауса. Умора!’” .
Предметно-логическую информацию, содержащуюся в этом отрывке, можно охарактеризовать как во многом культурно-специфическую (распивание пива на предвыборных собраниях вряд ли типично для большинства кул “Тема”). У владеющего этой информацией читателя описанная в отрывке ситуация вызовет если не “громовой хохот”, то улыбку. В этом же фрагменте текста можно обнаружить и присутствие идейно-художественной информации. Ироническое употребление клише “политически ангажированный гражданин”, в частности, недвусмысленно свидетельствует о политико-мировоззренческой позиции самого автора. Потеря последних информационных блоков в МКК не влияет на когерентность текста, однако существенно обедняет его содержание.Û“Тема”). Еще более имплицитным является третий слой информации, касающийся действительных взаимоотношений между Г. Вальрафом и Ф.Й. Штраусом, которые были в тот момент очень напряженными, прежде всего, из-за т.н. “аферы Спинолы” (корреляция факторов “настоящий Отправитель сообщения” Ûьтур), но, в принципе, понятную. Текст является вполне когерентным вплоть до последней фразы – недоумение у иностранного реципиента может вызвать, вероятно, лишь несколько странная реакция публики (“громовой хохот”) на, казалось бы, невинную реплику псевдо-турка. Имплицитный антецедент (= подтекст) здесь составляет информация об отношении Ф.Й. Штрауса и всего ХСС к проблеме иностранцев (корреляция факторов “фиктивный Отправитель сообщения”
Ранее мы уже говорили о явлении “смысловой скважности”, т.е. пропусков и скачков в цепи смыслового развертывания текста. Они имеют большей частью импликативную природу, но иногда носят скорее статичный характер, ср. отрывок из интервью видного деятеля СДПГ Й. Рау (ныне федерального президента ФРГ) журналу “Шпигель”:
“Шпигель”: “Вы верите в символы?”
Рау: ‘Я думаю, мы, немцы, имеем все основания  обращаться с символами очень, очень осторожно. Но мы не должны совершенно от них отказываться – как и от авторитета государства’” (“Der Spiegel”, 6/1986, S. 40).
Что здесь скрывается за “всеми основаниями”, за пределами Германии вряд ли будет понято (речь идет, очевидно, о злоупотреблении разного рода символами в период национал-социализма).
Важным средством обеспечения когерентности текста является временная и пространственная локализация событий, описываемых в тексте (локально-темпоральная ось или хронотоп  произведения). Пространственная локализация служит  в первую очередь образному представлению текстовых событий (ср. (BEAUGRANDE, DRESSLER 1981: 210)), а временнáя – сжатию, сгущению информации (ср. (ГАЛЬПЕРИН 1981: 89)). Часто они используются для косвенного обозначения событий, в том числе и культурно-специфических, ср. нижеследующий отрывок из статьи известного диссидента из ГДР Л. Ратенова:
“Я припоминаю одно 5-е октября середины 80-х годов. Три вечера подряд по Франкфуртер Аллее ездят танки. ‘Они тренируются уже больше тридцати лет, и никак не могут научиться!’ – ругается таксист, потому что снова вынужден объезжать перекрытую улицу. ‘Но ведь при входной плате в 25 марок мы самый дорогой зоопарк в мире. Тут уж нам, обезьянам, нужно что-то продемонстрировать посетителям’” (“Süddeutsche Zeitung”, 10.11.1990, S. XXI).
Тот факт, что в мирное время по городу передвигаются танки, может вызвать недоумение у непосвященного читателя. При этом любой гражданин бывшей ГДР сразу поймет, о чем идет речь: о репетициях военного парада в честь очередной годовщины образования ГДР (7-е октября).
 25 марок, причем последняя подразумевает т.н. “минимальную сумму обмена” (посетители с Запада на каждый день своего пребывания в ГДР были обязаны поменять 25 западных марок по курсу 1 : 1, в то время как курс “черного рынка” составлял тогда примерно 1 : 5). Эта практика, в свою очередь, соотносится с культурно-специфическим смыслом более глубокого уровня – постоянной нехваткой конвертируемой валюты в ГДР.®граждане ГДР и плата за вход ®зоопарк, как и его tertium comparationis (“запертость”), достаточно очевидны. Данное сравнение, в свою очередь, служит антецедентом для двух подчиненных метафор: обезьяны ®Весьма примечательной с точки зрения культурно-специфической информации является фраза о “самом дорогом зоопарке”. Этот образ можно определить как импликативную метафору: сравнение ГДР
Как видим, импликативные метафоры концентрируют большой объем информации. Тем самым мы затрагиваем проблему текстовой значимости культурно-специфических смыслов, которая, как уже говорилось выше, впервые была поставлена А.Д. Райхштейном. К отрезкам текста с высокой значимостью он отнес, в частности, языковые единицы,
“... которые выступают как решающие для понимания сюжета, конфликта, идеи произведения, его основных персонажей и т.п., т.е. имеют ведущее значение в идейно-художественном содержании текста, выступая в качестве заголовка (‘Мертвые души’, ‘Леди Макбет Мценского уезда’, ‘150 000 000’, ‘Тихий Дон’ и т.п.) или идейного лейтмотива (глагол ждать в стихотворении К. Симонова ‘Жди меня’)” (РАЙХШТЕЙН 1986: 12).
В немецкой литературе также обнаруживается немало примеров высокой текстовой значимости культурно-специфических смыслов: применительно к названиям можно вспомнить романы “На Западном фронте без перемен” Э.М. Ремарка, “Верноподданный” Г. Манна, “Ноябрь 1918” и “Берлин Александерплац” А. Деблина, “Разделенное небо” К. Вольф и т.д. Функционирование культурно-специфического смысла в роли лейтмотива художественного произведения хорошо иллюстрируется образом кайзера Барбароссы в поэме Г. Гейне “Германия. Зимняя сказка”.
В стилистике текста (в частности, у И.В. Арнольд) феномен повышенной текстовой значимости некоторых языковых единиц обсуждался в терминах т.н. “сильных позиций”, к которым она относит, наряду с заголовком, также предисловие, пролог, эпиграф, начало и конец текста (АРНОЛЬД 1981: 28). Одним из примеров этой функции “предтекста” может послужить предисловие к уже упомянутому репортажу Г. Вальрафа “На самом дне”, которое предпослано основному тексту:
“В связи с вероятными судебными процессами из большого объема еще неопубликованных материалов к печати готовятся новые главы. Публикацию этой книги предполагается продолжить” .
Эти слова усиливают сформированные у потенциального читателя именем автора ожидания относительно скандально-разоблачительного характера книги, что в немалой степени влияет на восприятие текста. Инокультурный реципиент далеко не всегда располагает этой информацией; не случайно переводчик на русский счел необходимым снабдить этот фрагмент текста особым комментарием.
Примечательна также межъязыковая трансформация, которую испытало название этого произведения при переводе на русский язык: оригинальное немецкое название “Ganz unten” означает дословно “На самом низу”. В результате вольно или невольно возникают ассоциации с горьковским “На дне”, абсолютно отсутствующие в немецкой культуре : таким образом, здесь имеет место вариант не совсем оправданного “освоения” или “присвоения” чужого.
И имя автора, и название произведения в только что рассмотренных примерах функционируют как маркеры интертекстуальности – одной из важнейших текстовых характеристик, ставящей использование какого-либо текста в зависимость от одного или нескольких текстов, воспринятых ранее (ср. (BEAUGRANDE, DRESSLER 1981: 13; HOLTHUIS 1993). Не используя этого термина, в общем, о том же говорил в свое время и М. Бахтин:
“Каждое слово (каждый знак) текста выводит за его пределы. Всякое понимание есть соотнесение данного текста с другими текстами” (БАХТИН 1986: 384).
Если имя автора коррелирует с его совокупным творчеством, то “интертекстуальное” название выводит, как правило, на какое-либо конкретное литературное произведение. Характерным примером таковых может послужить название романа У. Пленцдорфа “Новые страдания молодого В.”, заставляющее предположить сюжетное сходство с классическим произведением И.В. Гете. И действительно, читатель найдет в книге У. Пленцдорфа немало сюжетных параллелей со “Страданиями молодого Вертера”: молодой герой романа, Э. Вибо, так же, как и Вертер, любит принадлежащую другому женщину, так же умирает молодым (правда, в результате несчастного случая, а не самоубийства), причем совпадает даже время гибели – канун рождества и т.д.
Практически полностью на механизме интертекстуальности основаны такие литературные жанры и стилистические приемы, как пародия, аллюзия, намек и т.д. В МКК они функционируют с большими затруднениями, так как первичные тексты большей частью или не- или малознакомы инокультурному реципиенту, либо с трудом идентифицируются по, как правило, косвенным признакам.
Отношение интертекстуальности проще всего можно выразить формулой Текстх – Текстх + п, где под Текстомх понимается конкретный языковой продукт in praesentia, а под Текстомх + п – в принципе открытое множество текстов in absentia. При количественном нарастании величины (n) по достижении некоторой, с трудом определимой границы происходит качественный скачок к текстуальной единице более высокого уровня, которую в социологии и философии культуры последних десятилетий принято называть дискурсом и которую я – учитывая, что этот термин в этой работе уже используется в ином значении – хочу назвать “супрадискурсом”.
Как и многие другие, эта категория разными авторами трактуется по-разному: у У. Эко “дискурс” предстает как “эквивалент того, что на уровне выражения является текстом” (ECO 1987: 250), т.е. определяется прежде всего содержательно; М. Фляйшер толкует его скорее семиотически как
“... системный репертуар знаков и, точнее, интерпретантов, а также организующих его порождение и использование правил и норм, принятых в какой-либо культурной формации” (FLEISCHER 1993: 179).
Наиболее удачным представляется подход Б. Шлибен-Ланге, которая определяет отношение текст – дискурс следующим образом:
“Мы хотели бы использовать ‘дискурс’ и ‘текст’ как комплементарные (дополнительные) понятия, понимая под дискурсом рекуррентные ансамбли предикаций, аргументаций и суждений в рекуррентных языковых оформлениях, которые находятся в определенное время в поле зрения современников, являются ожидаемыми, воспринимаемыми и идентифицируемыми – в отличие от текстов, представляющих собой индивидуальные образования” (SCHLIEBEN-LANGE 1995: 5).
Более простым, но также заслуживающим внимания, является определение К.Й. Брудера:
“Применительно к науке, но не только к ней, ‘дискурс’ первоначально означает цепь продолжающихся и связанных друг с другом дискуссий, в которых участвует индивид” (BRUDER 1993: 152).
Если попытаться суммировать отдельные признаки “супрадискурса”, содержащиеся в приведенных дефинициях, то его можно определить как цепь связанных друг с другом текстов, произведенных в определенное время на определенную тему рядом авторов и содержащих более или менее рекуррентные постановки проблем и пути их разрешения, оценки, суждения, аргументации и т.д. Супрадискурсы в этой трактовке имеют много общего с такими традиционными понятиями как “дух времени”, “вопрос эпохи”, “мода эпохи” и т.д.. Супрадискурсы, однако, определяются не только временным, но и культурно-специфическим фактором. К примеру, полтора десятка лет назад в ФРГ и СССР почти одновременно проходили переписи населения. Если в ФРГ это мероприятие вызвало бурное обсуждение, которое концентрировалось в основном вокруг проблем защиты личных данных, вторжения государства в личную сферу и т.д., то трудно припомнить хотя бы одно слово протеста по этому поводу в советском супрадискурсе, который ограничивался изложением целей переписи, подчеркиванием ее пользы для страны, описанием процедуры проведения и т.д.
Дискурсы этого типа довольно часто коррелируют с супранациональными интересами, ценностными установками, ориентациями и т.п. (ср. разницу в освещении югославской проблематики в западном, мусульманском и византийско-православном супракультурных ареалах).
 
Выводы по главе 3:
1.На статус основной исследовательской единицы МКК может претендовать категория “культурно-специфического смысла”. Под смыслами понимаются более или менее дискретные элементы существующего в сознании человека смыслового континуума, которые являются продуктом индивидуального и коллективного отражения мира в форме ментальных процессов дифференциации, генерализации, сравнения, анализа, синтеза, импликации и т.д.
2.Культура может быть представлена как система, которая, среди прочего, генерирует, вытесняет и реактуализирует разнообразные смыслы, а также подвергает их переоценке. Часть смыслов носит универсальный характер, часть – культурно-специфический, а часть становится интернационально-известными. С точки зрения теории МКК интерес представляют, прежде всего, смыслы второй группы.
3. частично специфические, прÛабсолютные, полностью специфические Ûнедискретные, относительные ÛКультурно-специфические смыслы могут изучаться по различным параметрам, в частности, подразделяться на: дискретные ¬ уникальные.Ûкультурно-иррелевантные, а также серийные Ûкогнитивные, культурно-релевантные Ûагматические
4. уникальные культурно-специфические смыслы, так как первые из них соотносятся с реалиями, а вторые – с культурно-релевантными лицами, местами, событиями и т.д. Именно с ними чаще всего связано очуждение в корреляции Тезаурусх –  Тезаурусу.ÛОсобенное значение для теории МКК имеет разграничение серийные
5.Затруднения в МКК могут обусловливаться не только культурно-специфическими смыслами, но и смыслами лингво-специфическими, а также дискурсивно-специфическими. Первые из них отражают специфику системы соответствующего языка, а вторые – специфику организации речи на этом языке. Лингво-специфические явления локализуются в сфере Кодх –  Коду, а дискурсивно-специфические – в областях пересечений факторов Текстх –  Тексту, а также Кодх / Деятельностьх – Коду / Деятельностьу.
6.Эффективным инструментом для анализа лингво-специфических и дискурсивно-специфических феноменов может оказаться категория внутриязыковой формы смысла. При ее помощи можно описать межъязыковые расхождения в отборе мотивирующего признака при лексической или фразеологической номинации, объеме членения неязыковой действительности; сочетании сигнификативных, денотативных и коннотативных сем, имплицитности/эксплицитности выражения смысла, сочетаемости и т.д. Применительно к явлениям узуса, специфики типов текста и смежным явлениям эта категория может быть трансформирована в понятие внутридискурсивной формы смысла.
7.у = специалиях + лакунау.ÛНа роль таксономически высшей единицы, отражающей особенности  языка, дискурса и культуры, может претендовать категория “специалии”. Вместе с категорией “лакуны” она образует комплексную единицу “контраста”: контрастх
8.Категория “очуждения” позволяет, среди прочего, внести ясность в понимание противоречивого явления интерференции. Языковая интерференция должна быть отделена от заимствования и межкультурной интерференции. Внутриязыковая интерференция основывается на когнитивном механизме очуждения и отражает редуцированный характер “очужденного” языка. Собственно межъязыковая интерференция восходит к “ложному освоению” и отражает перенос структур “своего” языка в структуры “чужого языка”. 

-------------- Продолжение >>

 

диссертация по дисциплине Литература на тему: ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ; понятие и виды, классификация и структура, 2015-2016, 2017 год.


Похожие работы:
Теория межкультурной коммуникации: специфика культурных смыслов и языковых форм

4.04.2014/диссертация

 БАЗОВЫЕ СОСТАВЛЯЮЩИЕ ТЕОРИИ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ. О некоторых причинах “межкультурного поворота” в общественных науках. Объективно-цивилизаторные причины. Предметная область межкультурной коммуникации. О понятии “коммуникация. О понятии “культура”. Функции межкультурной коммуникации. Задачи теории межкультурной коммуникации.  Подходах к изучению межкультурной коммуникации. . ОЧУЖДЕНИЕ КАК ВАЖНЕЙШЕЕ СВОЙСТВО МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ. ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ. МЕЖКУЛЬТУРНОЕ НЕПОНИМАНИЕ И ЭТИКА МКК. О МЕЖКУЛЬТУРНОЙ ЭТИКЕ.


Похожие учебники и литература:    Готовые списки литературы по ГОСТ

Сочинения по литературе за 7 класс.
Сочинения по литературе за 9 класс.
Сочинения по литературе за 8 класс.
Сочинения 9 - 11 классы, Коллекция №2
Лучшие произведения мировой и отечественной литературы 20 века в кратком изложении
Лучшие произведения мировой и отечественной литературы 19 века в кратком изложении
Изложения
Сочинения за 5-7 классы. Коллекция 3.
Сочинения за 8-9 классы. Коллекция 3.
Сочинения на свободные темы по русской литературе 19-20 веков.
Краткое содержание всех произведений русской литературы за 5 - 11 классы
Сочинения по литературе за 10 класс
Зарубежная литература - краткое содержание
Сочинение - коллекция 4
Сочинение - коллекция 5
Изложения для ЕГЭ и ГИА - коллекция 1
Анализ произведений русской литературы. 8 класс
Выпускное сочинение: пишем на отлично
Лекции по зарубежной литературе XX века
Литература на лето 5 класс
Характеристика персонажей А.С. Пушкина из циклов произведений «Маленькие трагедии» и «Повести Белкина»
Лекции по литературе
Литература конца 18 - начала 19 века
Подготовка к итоговому сочинению
Сочинения по литературе, Коллекция 7
Сборник разных сочинений
Детская литература
Мини-сочинения для начальных классов
Список литературы на лето 4 класс
Ответы на зачет по русской литературе



Скачать работу: ДИСКРЕТНЫЕ КУЛЬТУРНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ СМЫСЛЫ И ДРУГИЕ СПЕЦИАЛИИ, 2017 г.

Перейти в список рефератов, курсовых, контрольных и дипломов по
         дисциплине Литература